Эпилог · Ева

Дорога от нашего дома к «Заречью» была точно такой же, какой я ее помнила с детства.

Та же узкая тропа между соснами, тот же запах воды и нагретой солнцем травы, тот же тихий шелест листвы, который слышишь только здесь. Как будто время в этом месте шло медленнее, чем в остальном мире.

А вот сам пансионат изменился.

Во дворе грохотал молоток.

Где-то за домом жужжала пила.

С лестницы доносились мужские голоса.

Рабочие меняли крышу, снимали старые балки, перекладывали пол. Возле крыльца стояли сложенные штабелями доски и мешки с цементом.

Данко открыл калитку плечом — одной рукой он держал переноску. Я шла рядом, время от времен проверяя, как там наш сын.

Он спал спокойно, глубоко, как спят только младенцы и люди с чистой совестью.

Но спать ему оставалось недолго.

Шум разбудил его, и теперь к визгу пилы прибавился его звонкий настойчивый крик. Легкие у него были дай Бог каждому.

Дверь открылась прежде, чем мы успели постучать.

Мама вышла на крыльцо, вытирая руки о передник.

— Наконец-то, — сказала она, щурясь на солнце. — Я уж думала, не успеете к обеду.

Она тут же наклонилась к внуку:

— Это кто у нас тут такой сладкий и такой голосистый? Наш Ромашка… Иди к бабушке, мое солнышко.

Она ловко вынула внука из переноски и принялась укачивать.

— Татьяна Васильевна, ну не Ромашка же, — проворчал Данко. — Рома как минимум.

— А то и целый Роман, — хихикнула я, с чистой совестью оставляя малыша на ее попечении.

Мы с Данко отправились в обход дома, поминутно здороваясь с рабочими.

Кто-то кивнул, кто-то снял кепку. В Чернорецке новости распространялись быстрее ветра, и уже давно все знали, что дом снова оживает благодаря стараниям Демона и его внука.

— Даниил Романович, новые балки мы завтра привезем, — крикнул один из мужчин.

— Хорошо, — ответил Данко.

Я до сих пор не могла привыкнуть к тому, что Петр раз за разом появляется здесь, в месте, краха которого ждал шестьдесят лет.

Он ворчал, ругался на рабочих и бесконечно спорил с архитектором, но именно он первым сказал, что «Заречье» нужно привести в порядок.

И тут же взялся за дело с присущей ему обстоятельностью и упрямством.

Когда мы с Данко зашли в дом и прошли в столовую, мама хлопотала над Ромой.

— Что ж вы его так легко одели! — воскликнула она, завидев нас. — Застудите. Май нынче прохладный.

— Ему жарко постоянно, — ухмыльнулся Данко. — В меня пошел. Горячая кровь.

— Вот так оно и бывает, — с улыбкой сказала мне мама. — Ты ребенка носишь девять месяцев, рожаешь, а он ни капельки на тебя не похож. Весь в отца!

Я тронула крохотные пальчики сына и сказала:

— Ему с папой повезло, да, мой хороший? Будет таким же красавцем. Ой, а тетя Вася где, мам? — спохватилась я. — Мы же ради нее приехали, она так хотела познакомиться с правнуком…

Мама на секунду замерла.

Потом вдруг усмехнулась.

— А вот тут вы опоздали.

— Как это?

Она кивнула в сторону дороги.

— Они с Петром кататься уехали.

— Кататься? — переспросил Данко, не веря ушам. Будто мама заявила, что они отправились на дискотеку для тех, кому за восемьдесят.

— Куда? — удивилась я.

— Откуда ж мне знать? Петр приехал на повозке, запряженной лошадьми, — уточнила она с той самой спокойной интонацией, которой всегда сообщала самые невероятные новости. — И увез тетю Васю. Часа два назад. Сказал, что она тут засиделась.

Я не удержалась и рассмеялась.

— Серьезно?

— Серьезнее не бывает, — сказала мама. — Да он не в первый раз к ней наведывается, — она хитро прищурилась. — Кажется, у них намечается настоящий… м-м… роман.

— Им же восемьдесят лет! — ахнула я, сдерживая смех.

— Вот дед дает, — захохотал Данко. — Старый донжуан.

Мама взяла Рому на руки, чмокнула его и торжественно возвестила:

— Лучше поздно, чем никогда.