Глава 31 · Ева

«Заречье» встретило меня теплом.

Настоящим, домашним — тем, которого не бывает ни в одной чужой квартире. Пахло выпечкой, сушеными яблоками и каким-то старым знакомым травяным чаем, который мама всегда заваривала «на всякий случай».

Я остановилась в холле и на секунду закрыла глаза.

Столько месяцев я представляла этот момент. Иногда — по ночам, когда не могла уснуть. Иногда — когда сидела у окна и пыталась не думать о том, что будет, если Данко все-таки посадят.

И вот я снова здесь.

Я уже собиралась пройти дальше, на кухню, когда дверь в ресторанную часть пансионата распахнулась, и из нее почти выпорхнула Анфиса Львовна.

Главная сплетница Чернорецка.

Невысокая, но полноватая, с неизменной брошью на воротнике и сумочкой, которую она держала так, будто внутри лежали государственные тайны.

Она увидела меня — и замерла.

— Ева⁈

Я даже не успела поздороваться.

Анфиса Львовна всплеснула руками.

— Боже мой, и правда ты! — она почти подбежала ко мне. — Ты к маме? А я сегодня утром подумала, дай, зайду, чайку выпью. Я Танечке буквально пять минут назад сказала, как было бы здорово застать Еву… а тут ты!

Она окинула меня быстрым взглядом.

— Ну надо же, — сказала она уже мягче. — Какая ты стала… красивая. Совсем взрослая.

Я улыбнулась.

— Здравствуйте, Анфиса Львовна.

Но она уже набрала воздуха для следующей фразы.

— А я сразу знала! — объявила она торжественно. — Сразу! Что Данко ни при чем!

Я тихо рассмеялась.

— Да-да, — продолжала она, энергично кивая. — Я уже всем рассказала! Всем! Люди у нас знаешь какие… лишь бы языками молоть. А я говорю: не он! Не тот человек! Это же сразу было понятно!

Ну-ну, сразу понятно. Ты же первая и разнесла новость, что он убийца.

Я не стала говорить этого вслух.

Лучше, чтобы главная сплетница была на нашей стороне.

Анфиса Львовна наклонилась ко мне чуть ближе и заговорщицки понизила голос:

— Такие люди врать не умеют. Правдорубы! Что дед, что он!

Потом вдруг выпрямилась и снова всплеснула руками.

— Господи, а как же ты меня напугала тогда! Уехала, пропала… весь город только и говорил, что про вас.

Она покачала головой, но глаза у нее светились любопытством.

— А теперь смотри-ка… — она улыбнулась уже по-настоящему тепло. — Вот ведь как жизнь повернулась. — Потом поправила сумочку и добавила: — Ну ладно, пойду я. А то опять скажут, что я языком чешу.

Она подмигнула мне и, не дожидаясь ответа, выпорхнула за дверь.

Я посмотрела ей вслед.

— Ладно, значит, скоро весь Чернорецк будет уверен, что Данко невинен как младенец, — пробормотала я себе под нос.

Хотя впервые за долгое время мне было все равно, кто и что говорит в Чернорецке.

— Ева?

Мамин голос раздался из кухни, где готовили еду для нашего небольшого ресторанчика.

Через секунду она появилась в дверях, вытирая руки о кухонное полотенце. За эти месяцы она почти не изменилась. Только в волосах прибавилось седины, и под глазами легли тонкие тени. Но взгляд был тот же — внимательный, теплый.

Я видела, как она сначала смотрит мне в лицо, потом на живот, потом снова на лицо — будто пытается собрать все это в одну картинку.

— Боже мой… — выдохнула мама и всплеснула руками. — Господи… Наконец-то.

И подошла так быстро, что я даже не успела сказать ни слова.

Она обняла меня осторожно, но крепко. Как будто боялась, что я снова исчезну. Я почувствовала, как ее ладони касаются моего выпуклого живота.

— Ну вот… — пробормотала она, улыбаясь. — Вот и познакомились.

Я рассмеялась — тихо, почти облегченно. Сама не ожидала, что смогу смеяться так легко.

— Мам…

Она отстранилась и деловито спросила:

— Сколько уже?

— Семь месяцев.

— А на вид все восемь, — кивнула она. — Значит, парень будет крепкий.

— Почему сразу парень?

— У Суворовых одни мальчишки рождаются, — спокойно сказала мама. — Так, — она вдруг оживилась. — Садись. Сейчас будем есть. Ты вообще ела сегодня?

— Ела.

— Ничего ты не ела, — отмахнулась она. — По тебе видно.

Мама уже хлопотала у плиты — открывала кастрюли, доставала тарелки, что-то перемешивала. Я села за стол и просто смотрела на нее.

Как она ходит по кухне. Как поправляет волосы. Как ругается на себя, что «надо было пирог достать раньше».

Каждое движение было таким знакомым, что внутри стало почти щемяще спокойно.

Она поставила передо мной тарелку и только тогда опустилась на соседний стул.

Некоторое время мы молчали.

Мама смотрела на меня так, будто пыталась наверстать полгода разом.

Потом вдруг спросила:

— Он хороший муж?

Я улыбнулась.

— Лучший.

Она кивнула, словно именно этого ответа и ждала.

— Иначе и быть не могло.

Я медленно провела рукой по животу.

— Он так обрадовался, когда узнал о малыше. Я даже не думала, что мужчины могут так радоваться.

— Вы… женаты?

Я кивнула.

— Но мы не венчались. — Я знала, что для мамы это очень важно. Она ходила в церковь сколько я себя помнила. — Я не хотела… без тебя.

— Вот и славно. Успеете. Два месяца еще впереди.

Я глубоко вздохнула, прежде чем перейти к теме, которую должна была затронуть. Феликс уже рассказал маме о том, что произошло, но я чувствовала, что мы с ней должны поговорить вдвоем.

— Мам… насчет папы…

Она махнула рукой.

— Не надо, дочка… К чему ворошить прошлое…

Я осторожно сказала:

— Это не Данко сделал, а Демон.

Мама вздохнула.

— Знаю. Феликс сказал.

Она налила чай.

— Я любила твоего отца. Очень сильно любила. Но когда речь заходила о несчастье, которое случилось с мамой Феликса, его первой женой… Он переставал быть собой. Становился другим человеком. Превращался в монстра.

Я молчала.

— Он не мог мыслить здраво, — продолжила мама. — Эта рана никак не хотела затягиваться. Он оберегал тебя от опасности, которую сам же выдумал. Саша никогда не подпустил бы Данко к тебе. Если бы вы успели сбежать… все могло быть иначе, но тогда… я бы тебя никогда больше не увидела. Или видела бы тайком. Что это за жизнь такая?

Она сморгнула слезы.

В ее взгляде не было ни злости, ни холодной решимости, которую я ожидала увидеть.

Только усталость.

Она медленно покачала головой.

— Я не стану добиваться, чтобы Петра посадили.

Я выдохнула, сама не заметив, что задержала дыхание.

Мама слегка усмехнулась.

— Ну сколько он еще протянет, Ева? — сказала она. — Год? Два? Он сильно сдал за эти полгода. Знаешь, мне кажется, из всей своей родни он любит только Данко. Ну, насколько он вообще может любить. Когда вы уехали… Петра это подкосило.

Мама посмотрела в окно.

Во дворе послышались голоса Данко и Феликса. Они смеялись.

— И я думаю… Петр уже получил свое наказание. Шестьдесят лет жить в ненависти к женщине, которая его на самом деле не предавала. Что может быть хуже?..

Она снова посмотрела на мой живот.

— К тому же, у меня есть дела поважнее.

Я улыбнулась.

— Какие?

— Например, выяснить, где у меня лежат детские пеленки. Я их до сих пор храню, больше двадцати лет.

— Мам…

— Что «мам»? — она строго посмотрела на меня.

— Сейчас уже никто не пользуется пеленками, все покупают подгузники.

— Вот еще! Все время держать ребенка в подгузниках нельзя…

Я засмеялась.

Кажется, мне отчаянно не хватало маминой поддержки все эти месяцы.

В этот момент дверь осторожно скрипнула.

Данко остановился на пороге кухни, будто не решался сделать шаг.

Он выглядел совсем иначе, чем там, у полицейского участка — усталый и смущенный. Волосы растрепаны ветром, рубашка расстегнута у ворота. На секунду он встретился взглядом со мной — и только потом посмотрел на маму.

В кухне стало тихо.

Феликс задержался в дверях, явно не желая вмешиваться.

Данко медленно подошел к столу.

Я знала его достаточно хорошо, чтобы понять: сейчас он волнуется. Хотя со стороны это было почти незаметно.

Мама встала и целых две минуты рассматривала его, а после махнула рукой:

— Так и знала, что все равно поженитесь.

Она протянула руки, и Данко осторожно обнял ее.

— Когда-то я попросила тебя дать мне слово, и ты сдержал его. Наверное, в глубине души я всегда знала, что ты… честный человек. И чтобы ты ни делал, ты делаешь это ради того, чтобы быть с моей дочерью. Я это еще тогда увидела… когда мы с Петром тебя искали.

Я вдруг вспомнила тот день так четко, словно он был вчера.

Мы с Данко, совсем еще дети, стоим, обнявшись. А рядом — папа, застывший в ужасе, мама и Демон.

А мы даже не думаем отпускать друг друга, потому что таким образом… защищаем.

Похоже, мама уже тогда все поняла.

Матери такое чувствуют.

— Я люблю Еву с тех самых пор, как впервые увидел, — хрипло проговорил Данко.

Мама тихо вздохнула, как будто услышала именно то, что и ожидала услышать все эти годы.

— Я знаю, — сказала она просто.

Она положила ладонь на мою руку, а другой на секунду коснулась Данко — неловко, будто еще не совсем привыкла к этому жесту.

— С таким упрямством люди только одно чувство носят. Или любовь… или ненависть. У вас, к счастью, первое.

— Татьяна Васильевна, — заговорил Данко, — Ева сказала, вы в церкви можете договориться… насчет венчания.

— Таня там главнее батюшки, — пошутил Феликс.

Мама замахнулась на него полотенцем, чтобы не богохульствовал.

— Договорюсь, а как же. А вы пока делом займитесь. Вы хоть что-то для младенца купили? Кроватку? А коляску?

— А Данко мальца сразу на коня посадит, и всего делов, — ехидно подметил Феликс, и Данко весело фыркнул.

Потому что он на полном серьезе именно так и собирался сделать.

Мама строго посмотрела на нас.

— Вот что с вами делать? Вы же сами еще дети малые.

Данко тихо усмехнулся.

Я посмотрела на него и вдруг ясно представила наш дом. Большие окна, запах дерева, тихий двор. Как он ходит по комнатам по ночам с малышом на руках. Сам огромный, а сынок — совсем кроха.

— У нас почти все готово, — как можно увереннее произнесла я. — Колыбель — просто загляденье.

— Все равно я приду и проверю, — пригрозила мама. — За вами глаз да глаз нужен.

Феликс рассмеялся.

А Данко накрыл мою руку своей.

Я посмотрела на него.

И в этот момент почувствовала то самое тихое, редкое счастье, которое подкрадывается незаметно и заполняет собою весь мир.

Мы прошли через страх, через злость, через чужую ненависть.

И все-таки обрели друг друга.

Впереди была целая жизнь.

Наша.