Глава 51

Второй рабочий день выдается не легче, чем предыдущий. Оборот товаров здесь просто немыслимый из-за того, что супермаркет находится около остановки в центре.

Приходится то и дело носится в дальний склад и выставлять товары в торговом зале, согласно планограмме.

Как хомяк в колесе бегаю туда — сюда, потому что притащить сразу ящик я не в состоянии, а Вова как на зло куда-то вышел. И попросить мне некого. Другие грузчики не расположены ко мне столь же дружелюбно. Они курят с Кариной и еще одной девушкой продавщицей, то и дело кидая в меня насмешливые взгляды.

И подходить просить их об услуге мне совершенно не хочется. Это как самолично дать повод для дальнейших обсуждений моей «слабой» личности.

— Даш, там банку со сгущенкой разбили, — кричит мне Ольга, — вытри, а то Марь Иванна выбежала по делам на час.

Черт. Только уборки мне не хватало.

Набрав в ведро воды, несу его в зал.

Капли вареной сгущенки разлетелись на приличный диаметр. Приходится сесть на колени, чтобы собрать все, не оставляя липких следов.

А когда я почти все доделываю, поднимаюсь и случайно цепляю проходящего мимо мужчину локтем.

— Извините, — оборачиваюсь на автомате и застываю.

Взгляд родных глаз сначала безразлично мажет по мне, как по пустому месту, а потом в нем появляется узнавание.

По моим плечам ползут холодные мурашки, а желудок стягивает в камень, пока папа внимательно рассматривает мое лицо, переводит глаза на тряпку в моих руках, цепляется за форму. Его губы кривятся в брезгливом выражении, а я не дышу.

Так и стою каменной статуей, позволяя ему от души насмотреться.

Только сердце гулко колотится и все тело словно наливается свинцом.

Я так и читаю на его перекошенных губах: Вот она. Моя дочь — радость и гордость.

И все это конечно в кавычках.

Ждать в моей ситуации от него чего — либо глупо, но я почему-то жду. Хотя бы слова. Услышать, что он соскучился. Что он жалеет о случившемся. Возможно, ему не позволяла гордость сказать это раньше, встретиться со мной. Но мои ожидания исчезают, когда он просто отворачивается и уходит.

Не сказав ни единого слова. Удаляется по проходу, заставляя меня глотать большими глотками воздух, потому что маленькими не получается.

И я вроде как ничего не ждала, но встреча с ним действует как невесть откуда взявшийся ураган. Меня накрывает, грудную клетку распирает, руки начинают дрожать.

— Убрала? — голос Оли звучит как из тумана, — Спасибо. Сходи поправь молочку, а то повытаскивали все сзади. Знатоки, чтоб их.

На автомате иду к отделу молочной продукции, становлюсь на подножку, беру бутылку, чтобы переставить, но из-за дрожи в руках та выскальзывает и подобно кеглям, цепляет рядом стоящие бутылки, которые одна за другой начинают лететь на пол.

Звук бьющегося стекла приводит меня в чувства. Я в ужасе тянусь вперед, чтобы поймать на лету тару, но подножка едет, мои пальцы цепляются за полку, накреняют за собой весь стеллаж, с которого теперь уже сыплются стеклянные бутылки с кефиром, падает сметана.

Господи, нет, только не это!

— Твою мать, — раздается ошеломлено сзади.

Боковым зрением вижу, как Вова хватает стеллаж, возвращается его на место и таращится на пол.

Я делаю тоже самое.

Паника подбирается к горлу и сдавливает его тисками.

Что я наделала? Боже, что я наделала?

Прикрываю рот руками, когда напротив материализуется Ольга.

Ее глаза мечут молнии, она сначала открывает и закрывает беззвучно рот, а потом начинает кричать.

— Ты что сделала, безрукая? Ты хоть представляешь сколько это стоит? Да ты у меня бесплатно будешь работать до конца лета! — хватается за голову.

Посетители магазина недобро и осуждающе на меня косятся, будто я сделала это специально, а я не могу даже ответить.

Осознаю, что вот они… мои деньги за квартиру. Я разбила их. Собственноручно.

— Не кричите, — встает на мою защиту Вова, — видите же, что ей плохо.

— Плохо ей? Тогда дома сидеть надо, а не работать переться. Пошла вон с глаз моих, чтобы я тебя не убила. Завтра в семь чтобы была на работе. Я тебя так припашу, что мало не покажется.

Еле передвигая ногами, отправляюсь в подсобку. Вова что-то говорит мне рядом, а я не слышу. И даже не вижу ничего. Вошла в какое-то амебное состояние.

По улице иду, будто по лабиринту. Не различаю ни машин, ни людей. Все одинаково серое и безликое. Поднимаюсь, захожу в квартиру.

Коридор, кроссовки Руслана, он на кухне.

В руках рулон обоев, который он прикладывает к стене.

— Привет, — поворачивает в мою сторону голову.

А меня срывает.

— Ты, — шепчу, чувствуя как к сердцу приливает кровь и заставляет его усиленно работать, — это все ты.

Руслан обводит меня пристальным взглядом, отрывается от стены и спускается на пол.

— Что я? — вытирает руки о валяющееся на подоконнике полотенце.

— Что ты здесь делаешь? — выдаю на выдохе.

— Ремонт.

— Нет. Что. Ты. Здесь. Делаешь, — поднимаю на него глаза, когда он приближается.

Пальцы самовольно складываются в кулаки, и я роняю сумку на пол.

В ушах грохочет пульс. Меня подбрасывает как на вулкане.

— Пока ты не пришел все было хорошо, — голос отдает мерзким звоном, — я поселилась здесь, надеясь на тишину, но ты пришел и все разрушил. С ремонтом этим, — взмахиваю рукой, — С тем, что мне пришлось идти на чертову работу, на которой у меня ничего не получается, и которую я просто ненавижу. С тем, что приходишь каждый день! — вскидываю руки и не отдавая себе отчета в том, что делаю, бью его по плечам, — во всем виноват ты! Пять лет! Ты! Был всем для меня! — слезы катятся по щекам, я больше не принадлежу себе. Эмоции открылись, как врата Ада и оттуда вырывается все, что так долго копилось и только и ждало, когда обрушиться на него, — Ты меня только разрушаешь! Снова и снова! Бросаешь! Уничтожаешь! Уходишь, обесценивая, а потом приходишь и снова все разрушаешь! Зачем ты появился в моей жизни? — кричу, со всей силы колотя его кулаками куда попаду. Руслан не уворачивается. Позволяет мне бить себя по груди и плечам. Подходит еще ближе, будто подставляя себя под мои безжалостные руки, — Ненавижу тебя! Так сильно ненавижу!

Рыдания вырываются из горла, я сгребаю его грязную футболку в кулаки, а Руслан в этот момент рывком прижимает меня к себе.

Отталкиваю его, но он не отпускает. Стискивает крепче, пока я мечусь в его руках, как раненое животное и повторяю это ядовитое «ненавижу».

— Прости меня, — прижимая мою голову к своей груди, фиксирует так, чтобы ограничить мои движения, — прости, Даша. За все прости. — его слова вибрацией проходят по моей макушке вниз. — Я люблю тебя. Люблю все пять лет, даже когда любить нельзя было все равно любил.

Я всхлипываю, дергаясь от него, но тщетно. Он держит будто металлическими оковами.

— Я виноват, — хрипло произносит, путаясь в моих волосах пальцами, — ты не должна все это проживать. Не должна, — выдыхает с болью, а потом опускает голову и рвано шепчет мне на ухо, — но я все исправлю. клянусь тебе, Даша. Ты будешь улыбаться. Будешь сиять, родная. Я все для этого сделаю. Наизнанку вывернусь, но исправлю. Только поверь мне.

Всхлипываю и мотаю головой.

— Поверь. Я всё отдал Тихому. Занял денег у другого человека, нормального. Которому отдаю всё с зарплаты и на него же и работаю. Больше никакого воровства. Всё для того, чтобы мы могли с тобой быть вместе, и ты не боялась. Слышишь?

Сама не замечаю, как затаилась, перестав брыкаться. Слезы так и текут по щекам, не желая останавливаться, а я как безумная, вдыхаю его запах и умираю. Умираю от того, что снова в его руках. Морально уничтоженная, физически изможденная.

— Я боюсь, — шепчу, жадно сминая его футболку. Отдергиваю руки, как от огня и снова тяну их к нему. — так сильно боюсь.

— Я знаю, — шепчет Руслан, — и я боюсь. — поднимает мои голову обеими руками и смотрит прямо в глаза. Я проваливаюсь в них, утопаю, — так боюсь, что колотит всего. Шаг влево, шаг вправо — расстрел. Каждое слово с тобой контролирую. Как по стеклам хожу. Но только если прогонишь, не уйду, — вжимается своими губами в мои, — гони, бей, кричи, я больше не могу без тебя. Это не жизнь. Выживание, блядь. Ад. Без тебя всё не так.

Его губы все это время касаются моих, вызывая во мне внутреннее землетрясение. Мы смотрим друга на друга, дышим, и я, не выдержав, еле ощутимо отвечаю.

Касание моих губ к его такое невесомое, что он бы, наверное, мог его и не заметить, но Руслан замечает.

На миг застывает, будто не верит или боится спугнуть, а потом целует меня.