17 глава Мира

— Мира —

Его поцелуи обжигают. Он целует жадно, неистово. Его руки шарят по моему телу. Ласкает и одновременно терзает меня ими. Я прикрываю глаза, откидывая голову назад, чтобы тут же ощутить жалящий поцелуй в шею. Обнимает меня так крепко, что едва могу дышать.

Назар подхватывает меня, усаживает к себе на талию и куда-то несет. Наверное, в спальню. Я ошибаюсь, он меня усаживает на обеденный стол, встав между моих ног, укладывает на поверхность стола.

Сквозь ресницы наблюдаю, как он на секунду замирает, разглядывает меня, а потом начинает спешно расстегивать рубашку. Я улыбаюсь, тяну руки к нему, но он мотает головой. Скидывает рубашку на пол, нагибается ко мне. Я теперь прижимаю ладони к его лопаткам, жмусь к его груди, словно вновь хочу стать его ребром, из которого Бог когда-то создал Еву для Адама.

Расплавляясь под прикосновениями и поцелуями, я думаю о том, что стоит начать считать наши встречи. отмечать их в своем сердце.

Парадоксально, но сейчас мы видимся почти каждый день. Назар приходит ко мне или в глубокой ночи, или ранним утром. В любом настроении, в состоянии он ложится рядом со мной. Мы либо крепко спим, спутавшись как две лозы друг с другом, либо как сейчас занимаемся сексом, где накроет. Я растворяюсь в мгновении, когда он со мной. впитываю все, что он дает, жадно, эгоистично, понимая, что это безумие не будет длиться бесконечно. Однажды придет пробуждение. Болезненное осознание выбора.

Чувствую Назара в себе, на себе, сплетаясь с ним так тесно, как возможно. Мы смотрим друг другу в глаза, не скрывая ничего, что творится внутри нас. Его глаза полыхают диким, необузданным огнем похоти. Этот огонь обжигает и заставляет тлеть под его руками. Когда начну гореть, никто и ничто уже не спасет.

Наблюдаю, как капелька пота стекает по смуглой коже. Она медленно скользит вдоль виска, по щеке, скатывается к подбородку. Я приподнимаюсь и слизываю ее кончиком языка, ощущая ее солоноватость. Жмурюсь от распирающего счастья внутри себя. Назар возносит меня на вершину блаженства. Я как тот самый авантюрист, который совершает восхождение на Эверест без подготовки. Дыхание сбивается, нет сил ни вздохнуть, ни выдохнуть.

— Мира? — в темных глазах сквозит беспокойство.

Назар зачесывает волосы мне назад, целует в висок и не двигается. И я не двигаюсь. Мне безумно хорошо вот так лежать на столе и постепенно воскрешать.

— Мне так хорошо! Пусть этот миг будет вечностью.

— Не говори чепухи, — Назар приподнимается, отстраняется немного, позволяя мне сесть. Проводит пальцем по моей нижней губы и присасывается, словно ранее целовал до остановки дыхания.

Мы целуемся тягуче, долго. Прерывает нас вибрация мобильного телефона. Напоминает противное жужжание. У меня сразу же портится настроение, потому что чаще всего после таких внезапных звонков Назар оставляет меня одну. Сегодня мне не хочется засыпать без него в большой двуспальной кровати. Я, прикусив исцелованную губу, наблюдаю, как он берет в руки мобильник, отвечает на звонок. Говорит тихо, что нужно обладать сверх способностью, чтобы услышать разговор. Судя по тому, как сдвигаются к переносице брови, разговор неприятный. Завершив его, оборачивается ко мне. Я понимаю без лишних слов, что уйдет. Так же понимаю, что однажды мне все это надоест. Но это будет потом, а не сегодня. Сейчас я спрыгиваю со стола и виляя бедрами, подхожу к вплотную к Назару, чтобы еще на полчаса его задержать.

* * *

Чем ближе концерт, тем интенсивнее репетиции, все меньше времени для сна, а о еде можно напрочь забыть, если кто-то между делом не вспоминал о перекусе.

Мы репетировали до измождения. Это тот самый момент, когда труппа становится единым организмом, живым, связанными друг с другом. Исчезали ссоры, забывались на время разногласия. А самое главное, что все роли главные. Нет кордебалета без примы, как примы без кордебалета. Балет — это театр, а театр без героев, даже второстепенных, уже не спектакль. Да, бывают моно выступления, но не сейчас.

Я участвую в массовке. Надеюсь, что уже к следующему концерту будут готовить ведущую партию.

— Я так нервничаю.

Вера, наша прима, звезда нашей группы, обмахивается веером. Выглядит изможденной, бледной. Вообще нездоровой. И это видят все, в том числе наш руководитель. Через пару дней, когда Вера падает в обморок прямо на сцене во время прогона репетиции, внутри труппы начинается волнение. Не нужно быть гадалкой, чтобы понимать дальнейшие действия руководства. Оно будет выбирать дублершу на место Веры в случае чего.

"Случай" в балете — это только смерть, потому что плохое самочувствие, нервы и неурядицы дома пустяковые причины не участвовать в концерте. Да никому и в голову не придёт добровольно отлынивать от репетиций. Мы ведь не в кружок балета по выходным дням ходим, а серьёзно занимаемся несколько лет двадцать часов в неделю шесть дней подряд. Четыре часа на поспать и один день выходной, чтобы выспаться.

Поразительно, как при такой загруженности некоторые умудряются строить личную жизнь. Я в том числе. Правда, сейчас встречи с Назаром похожи на кратковременный ураган. Мы встречаемся на пороге квартиры, отдаемся во власть чувств. Потом Назар уходит, я засыпаю без сновидений. Сейчас нам этих спонтанных, кратковременных встреч хватает. Я настолько устаю морально и физически с репетициями, что совершенно не думаю, куда Назар после меня, направляется.

— Так, ребятки, у нас объявление, — руководитель хлопает в ладоши, привлекая наше внимание, встает в центр зала. Сегодня у нас интенсивная разминка, прежде чем мы двинемся на пару часов на сцену.

— Вера в больнице. Клялась мамой, что к концерту придет в норму, но я не хочу полагаться на волю случая. Мне нужна дублёрша. Есть желающие? — руководитель внимательно всех рассматривает, встречаясь с ним глазами, многие опускают голову.

По идеи дублерша должна быть изначально. В каждом уважающем театре есть та, которая сразу же по необходимости заменит приму. Она всегда находится в тени, о ней зрители никогда не знают и могут не узнать, если не случится какой-то апокалипсис с ведущей балериной. Мало кто хочет быть всегда в тени и надеяться, что однажды выйдет на сцену. Лучше быть кордебалете. Пусть массовка, но ты на сцене, ты выступаешь.

— Пока спрашиваю добровольцев, если такой товарищ не объявится, буду принуждать, шантажировать, смотря кто попадет под раздачу.

Сомневаться в словах руководителя никому и в голову не приходит. Мы слишком долго с ним работаем, поэтому понимаем, когда он шутит, а когда шутка произнесена на полном серьезе.

— Я буду, — решительно пробираюсь из толпы к руководителю, чувствуя на себя удивленные взгляды коллег. Сам руководитель теряет на несколько секунд дар речи. Смотрит на меня недоверчиво, словно думает, что я пошутила. Неудачно пошутила.

— Ты уверена? — сомнение можно понять, поэтому я уверенно киваю. — Хорошо, но репетиции в кордебалете не пропускать.

Я с трудом понимаю на что подписалась, но если загрузить себя по максимум, измотать себя до предела, не будет времени кое о ком думать.

Утром перед генеральной репетицией нам сообщают, что Вера ночью попала по “скорой” в больницу. Прогнозы не утешительны: ее не выпишут ни сегодня, ни завтра. Вся труппа пребывает в шоке, так как одно дело репетировать со мной с мыслью о том, что я все равно не выйду на сцену, другое дело, когда нужно за короткое время собраться и перестроиться. Для меня это своего рода шанс на миллион. Если я выступлю успешно, лучше, чем могла выступить Вера, меня заметят и без вмешательства Назара. Точнее его матери.

— Мира, выше прыгай! Да, вот так! Умница! — похвала от руководителя лучший допинг выкладываться на все сто, а то и двести процентов.

Прогоны тех или иных сцен повторяются по несколько раз. Сбивается дыхание, пот льется градом, теряется чувствительности ног. Когда нам скупо аплодируют руководитель и его помощник, все обессиленно падают на сцену и неподвижно лежат несколько минут. Я закрываю глаза, как неожиданно из глубины зала раздаются одиночные аплодисменты. Заинтригованная, я приподнимаюсь на локтях и пытаюсь рассмотреть присутствующих в зале, но полумрак не позволяет разглядеть людей. Они сами подходят к сцене, у меня перехватывает дыхание. Это Назар и его мама, а девушка по правую руку скорей всего Дария.

— Отлично потрудились ребята, — хвалит нас мама Назара.

Все улыбаются, я заставляю себя улыбнуться и сесть. Украдкой поглядываю на Назара. Девушка собственнически держит его под руку, что-то ему тихо говорить, вынуждая его склонить голову в ее сторону.

Наша благодетельница уходит с руководителем из зала, труппа тоже начинает рассасываться. Я словно приклеенная к дощатому полу не могу двинуться с места. Смотрю на пару и пытаюсь смириться с тем, что на месте Дарии стою не я. Не я держу за руку Назара. Не я ему что-то говорю, вынуждая его быть ближе ко мне.

Вздрагиваю. Внезапно мои и его глаза встречаются. Он смотрит на меня немигающим темным взглядом. И, несмотря на то, что его губы улыбаются, я совершенно не вижу этой улыбки в его глазах.

— Мира? — ко мне неожиданно обращается невеста Дария, отпуская, наконец-то, его руку. Девушка подходит к ступенькам сбоку и поднимается на сцену.

— Меня зовут Дария, я в полном восторге от вашего танца, он заставляет не на шутку трепетать мое сердце, — Дария лучезарно улыбается, замирая напротив меня.

Я вынуждена подняться на ноги. Вытираю вспотевшие ладони об пачку, пытаюсь так же приветливо улыбаться, как улыбается невеста Дария. Вблизи она еще красивее, чем на фотографиях. Я вынуждена признаться самой себе, что на ее фоне проигрываю. У меня не такие блестящие длинные волосы, не такая ухоженная внешность, не такая со вкусом подобранная одежда, не такая везучая, несмотря на то, что с Назаром первая встретилась я, а не Дария.

— Благодарю, — скромно опускаю голову, справляясь с внутренним раздраем.

Присутствие Назара волнует даже на расстоянии. Нахождение между нами Дарии — это как возведенная стена в Германии. Будет ли она так же разрушена, вряд ли.

— Вы красивая, — буднично между делом замечает Дария. — Будь мне лет десять, вы были бы моим кумиром. Когда-то в детстве я мечтала порхать на сцене, но на первом занятии мне бы слишком больно, поэтому мечта осталась мечтой. Я вообще восхищаюсь людьми, которые посвящают себя одному делу.

Дария такая приветливая, открытая, что против воли начинаешь ей симпатизировать. И я бы подкупилась на ее харизму, да только вот то, что она невеста, а в ближайшем будущем станет женой Назара, на корню убивает во мне желание понравиться.

— Дария, — подает голос Назар. Дария и я одновременно смотрит на него, а он ни на одну из нас. — Нам пора, — его взгляд строго смотрит на невесту, пресекая на корню любые протесты. По мне мажет равнодушным взглядом, разбивая меня на тысячу мелких осколков.

— Я завтра буду присутствовать на премьере. Еще увидимся, уверена завтрашний день станет вашим триумфом, — Дария показывает мне два больших пальца, означающих “класс”. Я рефлекторно повторяю ее жест. Назар усмехается, отворачивается от нас и не спеша идет по проходу на выход из зала. Провожаю его глазами. Его уход символичен, он словно уходит из нашего настоящего.

Волнение перед концертом, важным концертом, бушует внутри меня не на шутку. Волнуются все, кто хоть мало-мальски причастен к подготовке к такому торжественному событию.

Мало того, что я последние недели мало сплю, перед сегодняшним вечером вообще не смогла сомкнуть глаз. Прокручивала в голове все варианты развития концерта, начиная от волнующего триумфа, заканчивая грандиозным провалом.

— Мира? Все ок?

Руководитель заглядывает в гримерку. Мне выделили персональную гримерку, где я пряталась, где морально готовилась к выступлению, где наводила штрихи к внешнему виду.

— Все замечательно!

Лучезарно улыбаюсь, всем видом показывая свой боевой настрой выступить так, чтобы у всех перехватило в зале дыхание. Выложусь на все процентов, хотя нет, на все двести. Сотру ноги в кровь, но выступлю лучше Веры. Волнуюсь не только из-за того, что на меня возлагают большие ожидания, но из-за того, что в зале будет присутствовать Назар со своей мамой и невестой. Уверена, что она затмит всех присутствующих в зале своим образом. Перед глазами то и дело всплывает наша первая и пока единственная встреча. В другой ситуации, испытывая другие чувства к другому мужчине, мне бы Дария понравилась.

Вздрагиваю, услышав стук. Смотрю в зеркало, наблюдая, как медленно открывается дверь. Сначала вижу букет, а потом того, кто его держит. Волнение взрастает в стократном размере. Облизываю губу, пытаясь унять барабанную дробь своего глупого сердца. Назар подходит ко мне, замирает за моей спиной. Смотрим друг другу в глаза. Он кладет букет на рядом стоящий пустой стул, а затем кладет свои ладони мне на плечи и сжимает их. Я задерживаю дыхание.

— Волнуешься? — поглаживает пальцами мою кожу обнаженных плеч. Прикрыв глаза, наслаждаюсь этими мимолетными прикосновениями.

— Да. Волнуюсь, — тихо отвечаю, склоняю голову набок. Кожа покрывается мурашками, когда Назар наклоняется и задерживается в миллиметре от моей шеи. Шумно втягиваю в себя воздух, стоит его губам прижаться к моей коже.

— Ты будешь блистать, — вновь встречаемся глазами в зеркале. — Я буду тебя только на тебя смотреть.

— Правда? — трепыхание бабочек в груди приятно щекочет меня, я тихо смеюсь, заставляя Назара тоже улыбнуться.

— Я зайду после концерта, — обещает он, целуя мое плечо. Я киваю и провожаю его влюбленным взглядом, все так же смотря зеркало.

Приход Назара, его внимание, его поддержка — лучшего адреналина для того, чтобы свернуть горы, нет. Мне уже все равно, с кем он будет присутствовать в зале, кто рядом с ним будет сидеть, главное, что смотреть он точно будет на меня.

Последние часы перед началом концерта за кулисами творится невообразимое. Все бегают туда-сюда, нервничают, некоторые умудряются поругаться и тут же помириться, кое-кто падает в обморок от перенапряжения. Начинает пахнуть нашатырем. Последние штрихи в макияже, последний шанс поправить на себе костюмы и крепко завязать ленты пуантов.

За полтора часа до того, как занавес разъедется в разные стороны, прогоняем некоторые моменты в постановке. Все на время забывают свои заботы, тревоги в реальности, мы есть в моменте, в единстве с музыкой и выученных па.

За полчаса все уже нервно ждут начало, чтобы перестать накручивать себя и переживать. Еще несколько минут и играет музыка, как бы сообщая нам, что вот-вот в зале потухнет свет и наступит наше время. Мы в танце с музыкой покажем настоящую историю, заставив всех зрителей переживать, сочувствовать, радоваться и огорчаться.

Свет прожекторов бьет в глаза. Я улыбаюсь, совсем не видя ничего перед собой. Прикрываю на мгновение глаза, чтобы тут же отдаться во власть музыке и слиться в сюжете спектакля.

Нервы скручиваются в морской узел. Адреналин херачит по максимум. Все настолько остро, настолько трепетно, что не сразу чувствую тупую боль в пальцах ног, не чувствую слабость в теле. Понимаю, что со мной что-то происходит, когда сбиваюсь с ритма. Это происходит незаметно для зрителей, но заметно для участников спектакля. На меня тут же устремляются десятки глаз с немым вопросом. Я взглядом отвечаю, что все в порядке. Сгребаю волю в кулак и держусь на чистом упрямстве, мне нужно дотанцевать, потом можно и помереть.

Против воли ищу глазами в зале Назара. И нахожу. Он сидит между мамой и Дарией, смотрит на меня. Он сейчас для меня как маяк в темноте. Я ориентируюсь на него. Даже с расстояния чувствую его поддержку. А еще чувствую, что он восхищен мной.

Последние аккорды, я замираю посредине сцены и тяжело дышу. Занавес медленно отсекает нас от зрителей. Слышны аплодисменты и крики “браво”, “бис”. Я еле стою на ногах, из последних сил улыбаюсь. Когда вновь ослепляют софиты, едва не оседаю на дощатый пол, но меня поддерживает мой партнер, вовремя заметив мое состояние. Когда занавес окончательно закрывает сцену от зала, меня перестают поддерживать, и я падаю как подкошенная, как срезанный стебель. Я вижу, как ко мне бегут встревоженный руководитель и его помощник. Слышу, как кто-то зовет на помощь, кто-то меня приподнимает, кто-то хлопает по щекам. Я ничего не чувствую. Мне хочется спать. Сейчас, когда премьера позади, когда я сделала все, что могла, могу позволить себе расслабиться и отдохнуть. Закрыв глаза, проваливаюсь в беспросветную тьму.