37 глава. Острое ощущение счастья

Идем через небольшую посадку к реке.

Пахнет сосновой смолой, травами. Где-то вдалеке стучит дятел. Стрекочут цикады.

Розочка скачет впереди по тропинке, гоняясь за двумя белыми бабочками. Белая панамка то и дело съезжает с черных материнских кудрей. Ловит ее, с недовольным видом водружая обратно на макушку.

Держу Яську за руку, как девчонку. А она и есть девчонка — тоненькая, смуглая, с распущенными по плечам черными волосами, в этом своем белом сарафане. Такая, как тогда, пять лет назад — молоденькая совсем, с шаловливой улыбкой.

И мне даже не хочется выяснять сейчас, почему она уехала, чего испугалась, на что обиделась снова и как могла меня кинуть во второй раз. Мне хочется на время отложить вот эти вот выяснения отношений, и просто зависнуть в ощущении счастья.

Я знаю, у нас времени мало. Да что там! Его уже нет практически! Я чувствую, как оно тает, утекая, как песок сквозь пальцы.

И, может быть, это всё больше не повторится. Потому что у меня на завтра повестка к следователю…

Но я слишком счастлив сейчас, чтобы думать о плохом.

Кошусь сбоку на Яськины плечи. На тоненькие лямочки сарафана, контрастно выделяющиеся на ее коже. Я весь в ней, с нею, словно пьяный от собственных чувств. И думать ни о чем другом не могу, не хочу.

— Мама, это кто так делает? — кричит Розочка, замерев на тропинке и подняв вверх голову. Панамка падает с волос на землю. Притопнув от досады ногой, присаживается и хватает ее, водружая абы как на голову.

Переглядываемся с Ясей.

— Это — кукушка, Розочка! Слышишь? Ку-ку, ку-ку!

— А зачем?

— Песенку поёт, — уверенно заявляет Зараза.

— Знаешь, как надо говорить, когда кукушку слышишь? — спрашиваю я.

Поравнявшись с ребенком, не сговариваясь берем ее за руки. Подпрыгнув, повисает на наших руках, поджав ножки.

— Как?

— Кукушка-кукушка, сколько мне лет жить осталось?

— Она скажет? — ахает восхищенно Розочка.

Но кукушка неожиданно резко обрывает свое пение, не выговорив последнее, логичное по звучанию «ку-ку».

— Обмануваешь! — обиженно.

Переглядываемся с Яськой. Я со смехом. Она встревоженно.

— Это она, видимо, кому-то другому считала. Теперь вот замолчала. Думает, — выкручиваюсь я.

— Это ее серый волк напугал.

— Ну, может, и волк, — подтверждаю я.

— Еще спрашивай!

— Не надо, — дергается Яська.

— Да ладно, чего ты, — подмигиваю ей, ухмыляясь. — Кукушка, кукушка, сколько мне лет жить осталось?

Кукушка молчит, словно ее тут и не было.

— Улетела, — вздыхает Розочка.

Замечает в траве у дороги огромный колоритный мухомор, вырывает ручонки из наших ладоней и сбегает к нему. Садится на корточки, с восхищением рассматривая.

— Руками не трогай! Ядовитый! — предупреждает Яська.

Обнимаю ее за талию со спины. Вжимаю в себя, утыкаясь лицом в волосы. Господи, как же хорошо!

Сердце болезненно сжимается, боль отдается куда-то под лопатку и, одновременно, вниз живота. Стискиваю челюсти, пережидая приступ. Чувствую, как на лбу выступает испарина.

— Никита? — пытается обернуться, видимо, почувствовав. — Что случилось?

Сжимаю крепче, не позволяя.

— Всё в порядке, Ясь. Ничего страшного.

Вот совсем не хочется рассказывать, что я практически инвалид в свои 35, что списан на берег из-за проблем с сердцем. Что кардиолог прописал операцию.

Одной рукой нащупываю своё, с некоторых пор постоянное, лекарство — хрен знает, помогает оно иливсё проходит само, но пластинка нитроглицерина у меня теперь, как у старика, всегда есть под рукой. Нащупываю в кармане брюк, достаю, профессиональным уже движением выщелкивая две таблетки. Засовываю в рот.

Все-таки разворачивается. В глазах испуг.

Встав на цыпочки передо мной, оглаживает ладошками лицо.

— Никита, что с тобой? Ты весь белый, как полотно. Губы синие.

Через силу стараюсь улыбнуться. А еще — устоять на ногах.

— Да всё уже, всё! — таблетки под языком, видимо, начинают действовать. — Нормально.

Рассерженно хмурится.

— Воронец! Если ты мне не расскажешь, то я…

Ее рука безапеляционно заползает в карман моих брюк и вытаскивает оттуда пластинку с парой оставшихся таблеток.

— Эт-то что еще такое?

— Да ерунда, — пытаюсь отобрать, кривясь от легких спазмов, сопровождающих резкие движения. — Так, доктор прописал.

Читает название, сосредоточенно хмурясь.

— От сердца, что ли?

— Да говорю же, что ерунда…

— Ты поэтому больше не плаваешь?

— Моряки ходят, а плавает га… — поспешно прижимает ладошку к моим губами, оглядываясь на Розочку.

— Знаю-знаю, что у вас там плавает! Рассказывай немедленно!

— Чего ж ты такая строгая, а? — боль в груди уходит, принося облегчение и делая мое ощущение счастья еще острее — всё классно ведь, и даже ничего не болит! — Видишь, уже всё в норме! Пошли дальше.

Ребенок, закончив рассматривать гриб, уже ускакал далеко вперед.

Но она не слушается. Порывисто обнимает меня, закинув руки на шею.

— Попробуй мне только…

— Что? — смеюсь. — Помереть? Ты меня тогда сама убьешь?

— Дурак!

— Но ты ж меня все равно любишь?

— Люблю…

От острого ощущения счастья перехватывает дыхание…