41 глава

На дрожащих ногах, стараясь не шуметь, проскальзываю в дом.

Воронец курит на крыльце.

В кромешной темноте на ощупь стелю диван в столовой.

С сожалением осматриваю получившуюся постель. Узко. Места мало. А до утра не так много осталось. И нужно дать ему выспаться.

Слышу, как тихонько заходит в комнату, прикрывает дверь.

— Я к Розочке пойду…

Мысленно добавляю, что очень бы хотелось остаться с ним, но…

— Нет, со мной останься.

— Места мало.

— Глупости.

В нерешительности останавливаюсь посередине комнаты. Мне его так мало.

Но я столько лет умирала от тоски по нему.

Я ещё не напиталась ощущением счастья.

— Сюда иди, — усевшись на расстеленный диван, манит пальцами.

Послушно иду.

Останавливаюсь перед ним.

Полоса лунного света озаряет диван и его фигуру, отбрасывая длинные тени от штор и оконных рам, а ещё от моего силуэта в длинном сарафане.

И это красиво, как на картинах. Такая вот эстетика.

— Раздевайся, — хрипит он.

Поднимаю руки и развязываю стянуте резинкой на затылке волосы. Тень показывает мне, как красиво они рассыпаются по плечам.

Я бы сказала ему, что уже очень поздно, что ему нужно поспать, что… мне уже секса за глаза, если честно. И болезненно саднит между ног от его немаленького размера.

Но… это не секс. Это что-то другое, более важное, более проникновенное, острое. Как то самое, пресловутое соединение, когда мы так близки друг другу, как ещё не были никогда. Когда дышим друг другом, и сердца стучат в унисон.

Это любовь. А в любви разве могут быть отказы?

Стаскиваю лямки с плеч, стягиваю лиф с груди. Сарафан красиво падает на пол, и я перешагиваю его, становясь практически в его руки.

И в этот раз я всем руковожу сама, сидя у него на бёдрах и вцепившись обеими руками в спинку старого дивана.

Его губы ловят мою грудь.

Его руки, скользящие по спине, сжимающие ягодицы.

Его тяжёлое сбитое дыхание.

И всё происходит медленно и тягуче, до тех пор, пока мы не перестаём слышать свои стоны и замечать скрип диванных пружин.

До тех пор, пока Никита не срывается, вцепившись в мои бёдра и сбиваясь в меня снизу, как отбойный молоток — яростно, быстро, глубоко…

И сорваться в бездну одновременно с ним, едва не теряя сознание от оргазма, падая ему на грудь.

Я не помню, в какой момент оказываюсь лежащей на его плече.

Короткими вспышками в памяти сохраняются воспоминания об этой ночи — как он поправляет мои волосы, как целует в висок, как укладывает мою руку себе на грудь, как его пальцы, лаская, скользят по моим рёбрам.

Шёпот.

Признания в любви.

Он всё время мне что-то говорит-говорит-говорит. И я силюсь проснуться и понять, но не могу — от усталости и переживаний сегодняшнего дня, залюбленная и изнеженная, я не могу открыть глаз.

— Ужжже можжжжно? — яростно выделяет трудные звуки Розочка.

— Нет! — грозным шёпотом отвечает Валюша, прикрывая скрипучую дверь.

Слышу топот маленьких ножек туда-обратно. Ненадолго проваливаюсь в поверхностный сон.

Слышу шёпот от двери:

— Мамочкааааа! Мааама! Ты спииишь?

Измучилась ждать, когда мы проснёмся.

Трогаю рукой подушку рядом с собой, забыв, что мы едва помещались здесь тесно прижатыми друг к другу, а сейчас вроде бы стало много места.

Подушка пуста.

Распахиваю в ужасе глаза.

Мне что, всё это приснилось?

Ни Никиты, ни его вещей, ни сумки, которая вчера так и осталась стоять на стуле в углу комнаты.

И только ноющие в промежности мышцы дают мне надежду на то, что я пока не сошла с ума, на то, что всё это, действительно, было!

— А Валюшшша говорит, что ты спишь. А ты не спишь! — радостно хохоча, Розочка несётся ко мне в объятья. — А я знала, что ты не спишь!

Затягиваю её к себе под одеяло. Накрывает нас с головой.

— А он сказал, чтобы я папой называла. Можно? — заговорщеским шёпотом.

Фууух! С облегчением выдыхаю. Значит, все-таки он мне не приснился.

— Да, можно.

— А он сказал, чтобы ждали.

Уехал? Почему не попрощался? Почему не разбудил? Сердце сжимается тревогой. Если так поспешно уехал, значит, у него там, в городе, проблемы. Значит, всё серьёзнее, чем рассказывал нам вчера.

— Когда ждать?

— Вечеррром.

Ах, ну, ладно тогда!

До вечера я уж как-нибудь потерплю.