47 глава

— А что вы здесь, вообще, делаете? Проходной двор какой-то! У нас в этом крыле реанимация! Реанимация, вы понимаете или нет? Расхаживают тут! Без бахил, без халата! Кто вас сюда пустил?

— Станислав Романович! — имя доктора я прочитала на табличке, висящей на двери кабинета. — Там в приёмной люди после аварии. Я не нашла, у кого спросить. Я просто ваших порядков не знаю…

— Не знает она! Ну, и сидела бы, ждала. Нет же, в наглую прутся! Я только после операции! Час на ногах! И через… — выразительно смотрит на часы, висящие на стене. — Уже двенадцать минут у меня следующая операция!

Показывает глазами на бутерброды и чай, стоящие на столе.

И вот как тут, после такой отповеди, просить его о чём-то! А у него ещё и глаза такие… Ну, вот есть люди — посмотришь в глаза и сразу ясно, что добрый, отзывчивый. А этот нет — непреклонный, недовольный, злой даже.

Но… Иногда нужно идти в окно, если перед тобой закрывают дверь.

— Простите, Станислав Романович, но я все-таки скажу. Почему вы не делаете операцию Воронцу? Ему же она нужна, да? Он без неё умереть может? Верно? Так почему же тогда не делаете? Ждёте, чтобы сам умер?

Чувствую, как от лица отливает кровь и как сохнут губы, а руки начинают заметно трястись. В минуты самых страшных потрясений у меня всегда так происходит — организм реагирует.

— По средам и пятницам с десяти до двух у меня приёмные часы. Приходите, займите очередь и я отвечу на все ваши вопросы.

Такое ощущение, что он между нами возводит стену. Вот просто закрывается ею от меня, как непроницаемой ширмой.

Что делать?

От ужаса, что мне сейчас просто нужно уходить, а я ничего не смогла решить, сердце колотится в горле.

И я поворачиваюсь к двери.

Сегодня день какой хоть? Понедельник? До среды ещё дожить надо.

Никите надо до неё дожить!

Резко разворачиваюсь.

— Станислав Романович, если он умрёт… — губы начинают трястись, но я сглатываю и, до боли впившись ногтями себе в ладони, продолжаю. — Если он умрёт, я клянусь, я сделаю вашу жизнь невыносимой! Я на каждый приём ходить буду! Я к блогерам пойду! На телевидение! И всем расскажу, как ужасно вы относитесь к своим пациентам! Скажу, что вам плевать! Скажу, что он там… ум… умирал! А вы… вы не спасали! Из-за бумажки какой-то!

Я ещё столько всего сказать хочу! Но не получается. Позорно начинаю реветь.

Так и стою перед ним, высоким, уставшим, не очень молодым и не очень добрым человеком — со скривившимися губами, красным носом и мокрыми щеками.

Усмехнувшись, садится за стол и начинает есть.

— Угрозы… Угрозы, — произносит с набитым ртом. — Чего мне только не обещали такие, как вы. И убить, и живьём закопать в землю, и руки отрубить. Всего и не помню уже. Вот как раз за то, к чему меня вы подбиваете. За те случаи, когда я на себя ответственность брал, а пациент умирал на столе. Пуганый. Можете прям сейчас идти и начинать исполнять свои угрозы.

— Не поможете?

— Нет.

— Ну, вы бы хоть сказали мне, что делать! Пожалуйста! Прошу вас! Просто… Что мне сделать, чтобы он жил!

— Молиться.

Киваю.

Понятно.

Козёл ты, а не доктор!

Сердце такая злость переполняет, что я готова ему по морде сейчас дать!

Хрен с тобой!

Разворачиваюсь и вылетаю за дверь кабинета.

Бегу по коридору.

Слышу, как за спиной кто-то кричит голосом Станислава Романовича:

— Светлана! Где вы ходите, блин! Сюда! Немедленно!

И топот каблучков мне навстречу.

Пробегая мимо, Светлана бросает на меня удивлённый взгляд. Видимо, все-таки здесь, действительно, мне нельзя находиться. Но ничего не говорит — проносится мимо на зов своего босса.

— Почему у нас в отделении посторонние? — это последнее, что я слышу, прежде чем за ними закрывается дверь.

Иду к палате Никиты, уже понимая, что мне осталось только попрощаться, что вот сейчас меня просто выставят прочь из больницы! И нужно будет что-то серьёзное сделать, чтобы попасть обратно.

Миланы нет — ушла в свою палату. Её должны выписать после обеда.

Падаю на стул рядом с ним, утыкаюсь лбом в безжизненную ладонь и снова плачу.

Я обязательно тебя спасу! Обязательно!

Что угодно сделаю!

В Минздрав поеду!

В платную клинику!

Я выясню всё, денег найду!

— Никита, я вернусь. Очень-очень скоро вернусь к тебе. Обещаю, — шепчу ему сквозь слезы. — Ты только, пожалуйста, не умирай пока! Слышишь? Я очень тебя люблю! Ты нам очень нужен! Только не умирай!

— Что за безобразие! — раздаётся от двери. — Вы что здесь делаете?

— Всё. Мне пора. Дождись меня!

Целую его в ладонь, не слушая криков медсестры. Целую в бледную щеку. Я себя от него отрываю. Такое чувство, что с мясом и кровью отрываю!

Будь моя воля, ни на шаг не отошла бы!

У двери оборачиваюсь.

Смотрю в последний раз.

Господи, только пусть он будет не последним!

Решительно выхожу из палаты.

Иду к выходу. Медсестра бежит рядом, отчитывая меня. Я почти не слышу её. Иду и плачу.

Ноги сами ведут по коридорам обратно. Туда, в приёмное отделение, где совсем недавно я видела людей, пострадавших в аварии…

Уже там, в суете — такое ощущение, что в этом месте людской поток никогда не уменьшается, — медсестра вдруг ловит меня за руку, всовывая что-то в ладонь.

С недоумением смотрю.

Кусок тетрадного листа с номером телефона.

— Я сегодня дежурю, — хмуро и тем же тоном, каким отчитывала. — Вечером принесете паспорт ближайшего родственника Воронца. Позвоните. Я приду. Заполним все документы. Завтра утром Станислав Романович его прооперирует.

— А… А этого родственника приводить надо?

Она понимающе усмехается. Видимо, в курсе, ситуации — может, Милана рассказала?

— Я сказала. Паспорт.

И развернувшись, уходит.

Звоню Золотарёву. Прошу подъехать к больнице. Звоню Милане. Говорю, что жду её на выходе.

Паспорт нужен?

Да хоть звезда с неба! Всё будет!