Эпилог. Ева

Два месяца спустя

Мы лежим на кровати, в отеле, в уютном номере сочинского курорта. За окном шепчутся пальмы, а воздух такой мягкий, что кажется, его можно завернуть в ладонь и забрать с собой. Вчера у нас с Гордеем была свадьба. Пышная, яркая, из тех, о которых мечтают не все, но точно большинство девушек. Я до сих пор ловлю себя на том, что то и дело трогаю кольцо, будто проверяю, не сон ли это.

Гордей очень хотел, чтобы наша свадьба была такой, какой хотим именно мы. Чтобы не по шаблону, не «как у всех», а по-настоящему нашей. И он сделал всё, чтобы так и вышло. Я предложила Сочи — море, горы, этот особенный южный воздух, в котором будто растворены все самые тёплые чувства.

А саму роспись мы сделали в Москве, через месяц после того, как Гордей сделал мне предложение. Это было неожиданно. Помню, стоял обычный серый день, я шла с работы, думала о каких‑то мелочах, а он вдруг остановился посреди улицы, взял меня за руки и отвёз в ЗАГС. Он договорился, чтобы нас расписали, потому что ждать он больше не хотел. И я сказала «да», от всего сердца. Незабываемо. До сих пор мурашки, когда вспоминаю.

Впереди у нас две недели медового месяца, целых четырнадцать дней, которые хочется растянуть на вечность. Мы будем гулять у моря, пить коктейли на террасе с видом на горы, целоваться под тёплым южным ветром и просто быть рядом. А потом Гордей уезжает на сборы. Но сейчас об этом не хочется думать. Сейчас есть только мы, море, солнце и это ощущение, что всё только начинается.

Год наших отношений пролетел как один миг, будто кто‑то щёлкнул пальцами, и вот уже позади триста шестьдесят пять дней, наполненных нами. Целый год, который подарил мне так много: тёплые взгляды, нежные объятия, разговоры до утра и ощущение безграничного счастья. Я была окружена заботой и нежностью со стороны Гордея, такой искренней, что иногда перехватывало дыхание. Он не говорил громких слов, но каждый его поступок говорил за себя.

Мы делали шаги навстречу друг другу, осторожно, но уверенно. Я училась доверять ему, отпускать страхи, которые копились годами. А его любовь… Она стала для меня тихой гаванью. Дала уверенность, спокойствие и опору, такую надёжную, что впервые за долгое время я смогла выдохнуть и почувствовать себя по‑настоящему защищённой.

Поворачиваюсь в объятиях Гордея, осторожно, чтобы не потревожить его сон, и смотрю на его расслабленное лицо. Ресницы чуть подрагивают, наверное, ему что‑то снится. Мы легли практически под утро,после свадьбы, тостов, танцев и бесконечных объятий всё никак не могли остановиться, просто наслаждаясь тем, что теперь мы муж и жена.

А сейчас… Ого! За окном уже вовсю светит солнце, тени стали короткими, судя по всему, уже практически обед.

Осторожно выбираюсь из объятий Гордея, стараясь не разбудить. Он что‑то бормочет во сне, переворачивается на бок и улыбается.. Сажусь на край кровати и вдруг чувствую лёгкое недомогание накатывает волной, подташнивает, в висках слегка пульсирует, а голова немного кружится. Состояние не самое приятное. И это при том, что вчера я пила только яблочный сок, алкоголь мне теперь нельзя.

Да, вы правильно поняли. Я беременна.

Узнала об этом буквально перед самым вылетом в Сочи. Всё случилось так быстро: я заподозрила неладное (или, скорее, самое чудесное), тут же сходила в клинику, сдала все анализы, сделала УЗИ. И вот сейчас в моей сумочке, которая лежит на комоде в прихожей, аккуратно спрятан конверт, где показана крошечная точка на черно-белом снимке.

Я ещё вчера хотела показать его Гордею. Сначала не успела, нас то и дело кто‑то отвлекал, поздравлял, просил сфотографироваться. А потом… Потом я решила, что не хочу делать это при всех. Не хочу делить его первую реакцию ни с кем. Хочу видеть только его глаза, растерянность, удивление, а потом, надеюсь, счастье. Хочу запомнить каждую секунду, когда он узнает, что скоро станет папой.

Внутри всё дрожит от волнения. Ладони чуть влажные, сердце то замирает, то пускается вскачь. Я очень сильно волнуюсь, а вдруг он испугается? Вдруг не сразу поймёт, как это важно? Но в глубине души теплится уверенность: он будет счастлив. И мне всё равно не терпится рассказать ему.

Поэтому я встаю и иду принимать душ. Тёплые струи воды немного снимают недомогание, возвращают ясность мыслей. Привожу себя в порядок, аккуратно расчёсываю волосы, любуясь в зеркале лёгким румянцем на щеках, и выхожу в комнату.

Гордей уже просыпается. Он недовольно мычит, шарит рукой по второй половине кровати, где должна лежать я, и на мгновение замирает. А потом резко подскакивает, озирается по сторонам и натыкается взглядом на меня. В его глазах смесь облегчения и нежности.

Он быстро преодолевает расстояние между нами, и я в секунду оказываюсь в его крепких объятиях.

— Гордей, ты меня сломаешь, — стучу по его спине, потому что мне становится тяжело дышать, а тошнота снова подкатывает к горлу. Освобождаюсь из его рук и немного отстраняюсь. — Доброе утро! — улыбаюсь ему, стараясь, чтобы улыбка получилась лёгкой и беззаботной.

— Доброе, заяц! — Он припадает к моим губам и целует так, что колени подкашиваются, а мир на мгновение теряет чёткость. — Ты куда сбежала? Я так испугался, что ты опять исчезла…

Да, после тех событий с его папой Гордей теперь панически боится, когда просыпается, а меня рядом нет. Соскакивает со скоростью света и летит на поиски, будто боится, что я могу раствориться, исчезнуть, как мираж.

— Я принимала душ, — закусываю губу и собираюсь с мыслями. Внутри всё дрожит: вот он, момент, когда я могу сказать ему главное.

— Надо было подождать меня, приняли бы вместе, — говорит он хриплым голосом и снова целует в губы, скулы, шею, ключицы… Каждый поцелуй, как искра, от которой внутри всё вспыхивает.

— Гордей… — начинаю стонать от этих ласк, пытаясь собраться с силами.

— Ммм? — он на мгновение замирает, смотрит в глаза, и в этом взгляде столько любви, что сердце пропускает удар.

— Мне нужно тебе кое‑что сказать, — пытаюсь отстраниться, но он не даёт этого сделать. Его руки мягко, но настойчиво притягивают меня ближе.

В общем, наш разговор откладывается на некоторое время. Потому что мы начинаем целоваться, жадно, отчаянно, будто не виделись сто лет. И уже не можем оторваться друг от друга, теряемся в ощущениях, в тепле кожи, в сбившемся дыхании.

Если Гордей был в одних боксёрах, то с меня очень быстро летит одежда, она оказывается где‑то у изножья кровати, а мы оказываемся в постели. Время перестаёт существовать: есть только он, я и это невероятное чувство единения. Спустя время мы лежим уставшие, запыхавшиеся, но оба до невозможности счастливые. Обнимаем друг друга, пытаемся выровнять дыхание. Гордей проводит пальцами по моей спине, рисует невидимые узоры, а я укладываю голову ему на плечо и слушаю, как ровно и сильно бьётся его сердце.

— Ев, а ты мне что‑то хотела сказать? — Гордей проводит пальцем по моей щеке, и в его взгляде читается искреннее любопытство.

— Хотела… — я улыбаюсь, но внутри всё дрожит от волнения. — Только давай вначале примем душ и оденемся.

Мы быстро принимаем душ, в этот раз вместе. Вода струится по плечам, а мы то и дело целуемся, смеёмся, скользим пальцами по мокрым плечам друг друга. Он шепчет мне на ухо какие‑то глупости, а я хохочу и отталкиваю его, а он тут же притягивает меня обратно.

После, когда уже одеты и высушили волосы, заказываем еду в номер, мой организм настойчиво требует еды, причём много. Гордей удивлённо поднимает брови, глядя, сколько блюд я выбираю, а потом только качает головой и добавляет к заказу ещё пару десертов «на всякий случай». Я подхожу к комоду, достаю из сумки конверт и протягиваю Гордею. Он переводит взгляд с меня на конверт и удивлённо выгибает бровь.

— Открой, — говорю хриплым и взволнованным голосом, сжимая пальцы за спиной.

— Что это? — он берёт конверт, открывает и смотрит на чёрно‑белый снимок. Хмурится, вертит его в руках, потом снова смотрит на меня. — Э‑э, а комментарии к этому рисунку будут?

— Самохин, блин! — не выдерживаю я. Я‑то ожидала совсем другой реакции. — Вот смотри, здесь маленькая точка… Видишь?

— Так, и? — он всё ещё не понимает, хмурит брови и смотрит на меня так, будто я загадала какую‑то сложную загадку.

— Гордей, это наш малыш, — говорю, а у самой щёки начинают гореть, и сердце бьётся так сильно, что, кажется, он может услышать его стук.

— Малыш? — удивлённо переспрашивает он. На мгновение застывает, смотрит на меня в упор, даже не моргает. А потом до него доходит. — Евка, а‑а‑а‑а… Это же… Это же я, получается, скоро стану папой? Ева?

Он подхватывает меня на руки и начинает целовать много, жадно, горячо. Я смеюсь, обнимаю его за шею, а он кружит меня по комнате, шепчет что‑то бессвязное, снова целует. Потом опускает меня на пол, но не отпускает, вдруг опускается передо мной на колени и прикладывает ухо к животу.

— Мой хороший, — говорит тихо, но я всё равно слышу. — Я тебя уже жду и очень люблю.

У меня перехватывает дыхание. В глазах щиплет от слёз, но я улыбаюсь широко, счастливо. Он встаёт, берёт моё лицо в ладони и смотрит в глаза, так серьёзно, так нежно.

— И тебя люблю, заяц, — произносит он. — Больше всего на свете.

В груди разливается тепло, оно растекается по всему телу, наполняет каждую клеточку. Я очень счастлива. И я любима. Люблю своего мужа, человека, который стал для меня всем. Моим самым главным человеком на свете, моим защитником и опорой. За ним я действительно «за мужем», мне с ним ничего не страшно.

— А я тебя, — шепчу в ответ, прижимаясь к его груди. — Больше жизни.