Глава 15

Провожу пальцами по колючим щекам Богдана, вырисовывая на них различного размера сердечки. Еще месяц назад я рыдала на кровати, ненавидя его всей душой. Сейчас точно так же рыдаю в подушку, только ненависть сменилась на диаметрально противоположное чувство. Сама не знаю от чего солю по ночам подушку. Вроде бы нет особого повода. Наверное, от безысходности. Чувство того, что Лукьянов уплывает от меня медленно и верно, в очень даже известном направлении, не покидает меня вот уже третий день подряд. Нет, я не настолько эгоистка, чтобы не понять, что сейчас все его мысли о дочери. Это нормально, так же, как и его раздражительность и злость. Я все понимаю. И как могу засовываю куда подальше свою взбалмошность и не самый лучший характер. Вот только утихомирить в себе разрушающую меня напрочь ревность не могу. Не получается.

Наверное, в таких ситуациях и проявляется человеческая сущность. А во мне, видимо, сучность. Я искренне жалею, что на месте дочери Богдана не его жена. И какая-то часть меня очень сожалеет, что в аварии виновата не она. Точнее она, но вроде как в благих целях врезалась в рекламный щит. В глазах общества она, наверное, еще и героиня, раз не сбила школьника, выехавшего на долбаном самокате на красный свет. Вот только вышла она из этой машины фактически без последствий, чего не скажешь о их дочери. Как бы мне хотелось, чтобы эта стерва просто не справилась с управлением или отвлеклась на телефон, тогда бы Лукьянов точно ее возненавидел и заживо похоронил в своей голове.

Я дошла до такой степени отчаяния, что пересмотрела десятки раз видео аварии, дабы найти хоть какую-то ниточку, чтобы очернить ее в глазах Богдана. Но не нашла. Да и сам Богдан пересматривал его еще до меня. Видать червячок сомнения его тоже грыз. Но не догрыз. И теперь он связан с этой женщиной не только официальным браком и ребенком, а дочерью, находящейся в тяжелом состоянии. Как там говорят — горе сближает? Что-то в этом есть. Женушка его выглядит как несчастная, страдающая мать, так и норовящая каждый раз оказаться к моему мужчине все ближе и ближе. А я — лишняя. Как ни посмотри, со всех сторон. Лишняя!

Я жду от Лукьянова хоть одно хорошее слово в мою сторону. Да хотя бы гадость какую-нибудь. Уж я-то вырулила бы это в наши обычные словесные перепалки. Вот только нет этого. Чувствую себя изголодавшейся по вниманию хозяина кошкой. Это отвратительно. Отвратительно зависеть от мужчины. И почему-то только сейчас я в полной мере осознала, как некрасиво поступала с теми, кто был ко мне неравнодушен. Я давала им скрытую надежду, мило улыбалась и водила, откровенно говоря, за нос. Тащилась от того, что мне было уделено столько внимания и ни капельки не задумывалась о том, что при этом может чувствовать тот или иной парень. Вроде как ничего и не обещала. И вроде как не посылала. Да взять того же моего вечного «друга» Степашку, которого я держу возле себя вот уже пятый год. А ведь он до сих пор на что-то надеется. Поди ждет начало учебного года как манну небесную. Сучка я, одним словом.

И пусть моя ситуация совершенно другая, но чувство того, что за мои действия бумеранг мне вернулся в виде законной жены мужчины, которого я полюбила через не хочу, не покидает меня ни на секунду.

Вместо того, чтобы пойти домой после смены, выспаться и привести себя в форму, я выглаживаю спящего на моих коленях Лукьянова и думаю о том, как на этот раз подняться этажом выше в реанимацию и снова остаться незамеченной. Я напоминаю себе маньячку, подсматривающую за тем, как Лукьянов общается со своей супругой. К гадалке не ходи, эта стерва его окучивает. Еще немного и затащит в койку, когда я этого не увижу. А когда Нику выведут из медикаментозной комы — начнется треш.

Перевожу взгляд на стену, всматриваясь в календарь, и понимаю, что треш-то будет уже сегодня. Там маманя уже по полной начнет обрабатывать свою дочь, и Лукьянов окончательно поддастся этому бабьему царству. Не сказать, что я ему не доверяю. Доверяю. Но не все зависит от него. Не все. Надо потерпеть. Просто потерпеть. Закрываю глаза и начинаю водить ладонью по волосам Богдана. Когда-нибудь все обязательно будет хорошо. У нас будет хорошо…

* * *

— Просыпайся, соня, — резко распахиваю глаза, всматриваясь в сидящего около меня Лукьянова. Сидит ко мне впритык, ну вот неужели так сложно погладить меня в ответ и вообще разбудить более приятным способом? — Ко мне через минут десять должен прийти пациент.

— Почему сюда? — сонным, совершенно несвойственным мне голосом произношу я.

— Потому что я оформляю его на дневной стационар, — перевожу взгляд на часы. Двенадцать дня. Пипец!

— Что с твоей дочерью? — вместо ответа Лукьянов встает с дивана и подходит к столу.

— Все так, как и должно быть.

— Это не ответ, — встаю с дивана и подхожу к раковине. Быстро умываюсь, ополаскивая лицо холодной водой, и перевожу взгляд на Богдана.

— Нормально. Пока.

— В смысле пока? Ее не вывели из медикаментозного сна?

— Вывели. Но я морально готовлюсь к истерике через несколько дней. Кто-то сильно «добрый» ей обязательно сунет зеркало в руки и тогда будет хреново.

— Все настолько плохо?

— Нет, — как ни в чем не бывало, спокойно отвечает Богдан. — Нормально. Выглядит, конечно, сейчас плохо, но это все уберется. Что-то само, что-то при помощи. Но она мне не поверит. Сто процентов будет думать, что мои слова обычная родительская лапша на уши. Для девочки ее возраста это… это… короче, пиздец меня ждет в ближайшие дни. Надо называть вещи своими именами.

— Но главное, что с ней все более-менее нормально. А это же заживет.

— Да. Это главное, — тянусь к Лукьянову и обнимаю его, с силой сжав. Ну точно маньячка. — Давай свой дневник, на две недели уже просрочил.

— Что? — приподнимаю голову.

— Давай свой дневник. Влеплю тебе пять баллов и лучшую рекомендацию, — смотрю на него и еле сдерживаюсь, чтобы не открутить ему нос. Выкуси! Отсюда меня только вперед ногами вынесут.

— Не надо. Я до конца августа похожу. Все равно дома делать нечего, — не знаю как у меня хватило терпения не обвинить его во всех смертных грехах. Избавиться от меня хочет. Ну сволочь какая! Шиш тебе на постном масле.

— Как хочешь.

— А ты что хочешь? — заткнись! Заткнись, кому говорю!

— А я хочу, чтобы ты не накручивала себя. А, находясь ежедневно здесь, ты сама себя вынуждаешь встречаться с Лерой.

— Это завуалированное «пошла отсюда вон». Ты в курсе? — до свидания выдержка! Отталкиваюсь от Лукьянова.

— Хватит нести чушь. Оставайся здесь как студентка сколько душе угодно, но только не делай себе хуже. Уговаривать тебя и извиняться за то, что я нахожусь с Никой, стало быть, частенько и рядом с Лерой, я не буду.

— А я и не прошу.

— Ну вот и славно. Помни о том, что я тебе неоднократно повторял. Слушай меня, а никого-то другого.

* * *

Мда… вот у кого треш начался спустя несколько дней, так это у меня. Начался и ежедневно продолжается. Продолжается. Продолжается и снова продолжается! Резко вздрагиваю от вибрирующего мобильника.

Лиля 12:26

«Итак, Анна Батьковна, сосиску уже давно пора отправлять в тесто»

Долго смотрю на смс и никак не могу понять, что она от меня хочет. Мысли, где угодно, но точно не с Лилей.

«Ты о чем вообще?»

Лиля 12:28

«Сосиска должна войти в недры пирожка. Или анаконда аль червяк должен войти в трубку любви. Когда уже?»

Никогда — это первое, что пришло на ум, когда я в очередной раз перевела взгляд на Лукьянова со его женушкой. Чтоб ты подавилась, дрянь. А Лукьянов как ни крути козел. По факту обвинить мне его не в чем. Подумаешь, жрет в кафе с матерью своего ребенка. Не обнимается же. Но… все равно козел. Во-первых, со мной есть почему-то не захотел, сославшись на отсутствие аппетита. Во-вторых, если бы я вот так же ела, к примеру, с Егором, чтобы он мне сказал? Как минимум записал бы меня в шлюхи. Я это уже знаю. Для него мужской пол рядом со мной — это красная тряпка для быка. А для себя любимого — нет. Двойные стандарты они такие. Глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю. Так продолжается до тех пор, пока я окончательно не успокаиваюсь.

«Скоро»

Отправляю смс Лиле и выхожу из кафе. Надо просто занять себя и не думать о плохом. Однако, поднявшись на отделение, поняла, что мысли, где угодно, но не в работе. Желание подняться к дочери Лукьянова было примерно таким же, как и напиться воды в пустыне. Сама не знаю, что хочу получить от этого визита. Она меня ненавидит — это очевидно. Тем более, находясь в таком положении, мой визит ее явно выведет из себя. Я только усугублю свое положение. Но разумные доводы мне не помогли. Стою как дура перед палатой, в которой совершенно точно находится Ника, ибо знаю, грешна — следила. Тихонько стучу в дверь и, не дожидаясь ответа, вхожу внутрь.

— Привет, — тихо произношу я, проходя внутрь. От того, как она на меня смотрит, я, кажется, даже забыла свое собственное имя. Мать моя женщина, страшно. — Можно присесть на стул?

— Можно, — неожиданно произносит она и волчий взгляд моментально становится… нормальным. Обычным. И только присев на стул и немного выдохнув, я стала осматривать ее лицо. Ну да, я бы тоже на ее месте не радовалась и смотрела бы косо. Хотя, надо признать, я ожидала худшей картины. Картина удручает скорее из-за гематом, в частности на лице. Но если посмотреть на все более трезвым взглядом, порезы от стекла у нее не такие уж и глубокие. Ну разве что один на лбу и чуть ниже глаза — поглубже. А так… ну да, ей сейчас не сладко.

— Как твое самочувствие? — ну ты спроси еще «как дела». Полудурочная, блин.

— Наверное, хорошо. Учитывая, что могла уже быть в другом месте. Ты когда-нибудь писала под себя? В смысле в утку?

— Нет.

— Мой тебе совет, если окажешься на больничной койке — никогда не настаивай, чтобы тебе убрали мочевой катетер. С ним, конечно, стремно, но приподнимать жопу с одной рукой, чтобы помочиться, оказалось той еще задачкой, — до меня только сейчас дошло, что рука у нее сломана.

— Так попроси обратно его поставить, ну пока не можешь вставать с кровати.

— Да прям. Я истерично орала, чтобы из меня убрали эту трубку, фактически угрожала медперсоналу, а теперь «поставьте ее, пожалуйста, обратно»? Кто ж я после этого буду. Не пойдет. Придется терпеть.

— Я понимаю, что тебе сейчас не до меня и вообще скорее всего неприятно меня видеть, но я не такая, какой кажусь в твоих глазах. Я люблю твоего папу и твое место не собираюсь занимать. Пожалуйста, не считай меня своим врагом, — даже неожиданно для себя произношу я на одном дыхании.

— А Егора ты тоже любила? — вроде нормально задала вопрос. Но чувствуется какая-то издевка.

— Нет. Я не знаю, что тебе сказал Егор, но у нас с ним ничего не было. Мы как бы встречались, но… в общем, у нас не было отношений.

— Ладно, проехали. У тебя есть с собой мобильник?

— Есть.

— Можешь дать мне позвонить? Мой сел, а зарядка сломалась. Мне папе надо позвонить, он еще сегодня не был у меня.

— Держи, — и только протянув ей мобильник, до меня вдруг дошло. — Он же был у тебя сегодня утром, — машинально забираю мобильник обратно.

— Дай телефон. Пожалуйста. Мне очень надо, — обвожу взглядом палату и вдруг понимаю, что нет у нее никакого телефона. — Ну что вы за сволочи все такие?! Мне надо посмотреть на себя! Представь себя на моем месте. Ты хочешь увидеть себя, а тебе этого не разрешают! Я же все равно увижу себя, так зачем так делать?! Пожалуйста, я никому не скажу, что ты дала мне телефон. Умоляю тебя. Ну дай, — мне пипец. Не дам — буду врагом номер один до конца дней. Дам — об этом узнает Лукьянов и пипец мне придет от него. А с другой стороны — он не прав. За прошедшее время могли бы и дать девчонке то, что она хочет. Ведь она права — все равно увидит себя.

— Это все уйдет, Ника. Это реально так и есть, — протягиваю ей мобильник. — А не просто успокоение тебя. Правда, все заживет.

— Пиздееец, — протяжно произносит она, рассматривая себя в камере.

— Не ругайся.

— Ну пардоньте, пожалуйста. Я обескуражена. Батюшки, какой ужас. Мне так надо говорить?!

— Лучше вообще ничего не говорить, — резко оборачиваюсь на вошедшего в палату Лукьянова вместе со своей женушкой. Ну вот вовремя! — Забери свой телефон, пожалуйста, — переводит на меня взгляд.

— Спасибо, Аня, — неожиданно произносит Ника, протягивая мне мобильник.

Молча выхожу из палаты, опустив взгляд. Ну теперь мне точно пипец. Ладно, спокойствие.

* * *

— Любопытной Варваре — на базаре нос оторвали. Знаешь такое, Анна Михайловна? — слышу над ухом голос Лукьянова. Однако не спешу переводить на него взгляд. Допечатываю последний на сегодня дневник практики и наконец поворачиваюсь к нему.

— Проверите дневники, Богдан Владимирович? — как ни в чем не бывало произношу я.

— Нет, не проверю. Никогда не лезь туда, куда я не прошу.

— Ты не прав. Твоя дочь имеет право не только посмотреть на себя в зеркало, но и иметь рядом с собой мобильник, а не только тревожную кнопку. Более того, я пришла к выводу, что ты беспокоишься сейчас больше не о ней, а о себе. Просто не хочешь испытать все перепады ее настроения на себе. Но это глупо, ибо неизбежно.

— Да что ты говоришь?!

— Слова. Я говорю слова, Богдан Владимирович. А ты, как и все люди, сейчас ошибаешься, но будешь усиленно компостировать мне мозги, что это не мое дело и я глупая малолетка. Бла-бла-бла.

Нажимаю на «печать» и встаю из-за стола, доставая из принтера напечатанные дневники.

— Давай сегодня вечером сходим куда-нибудь. В кино, например. Давай? — предлагаю, надеясь провести время вместе с ним.

— Ты прикалываешься, что ли?

— А что такое? Вечером ты не будешь в больнице. Тебе надо немного отдохнуть.

— Обязательно это сделаю через пару недель и точно не со сборищем жрущих попкорн придурков. Мне кажется, мы уже обсуждали тот маленький факт, что мне неинтересны скопления людей. И, кажется, мы на этот счет сходились.

— Ну я не говорила, что не люблю кино. А ты вот говорил, что не голоден, а преспокойно пару часов назад жрал со своей супругой в кафе. Не икалось тебе, кстати? Может крошкой там подавился. Нет? Кстати, кафе, тем более больничное — это тоже сборище людей. Что-то я не припомню, чтобы ты меня хоть раз в него звал.

— Все сказала?

— Нет. Достало меня все. Реально достало. Что бы ты мне сказал, если бы я вот так же сидела в кафе с твоим братом?

— Это разные вещи. Я связан с Лерой общим ребенком. И этого не изменить. Я вынужден с ней общаться. А ты с какой целью собираешься проводить время с Егором? С целью дразнить меня?! Так мне на хер не сдались эти качели. Я и без этого устал.

— Я тебе о руке, а ты мне о ноге. Да, ты был прав. Тяжело. Ладно, лучше закончить этот разговор. Ни к чему хорошему он не приведет, — быстро снимаю халат и беру сумку. — Кстати, попроси, чтобы твоей дочке вернули мочевой катетер. Ей тяжело обходиться с уткой. А попросить это самой ей уже стремно. С наступающим вас тридцатишестилетием, Богдан Владимирович.