Глава 3

Чувство триумфа, пусть и полученного таким детским способом, очень быстро уползает в неизвестном направлении.

— Тогда правильно будет кобель, — слышу позади себя насмешливый голос Лукьянова. В очередной раз опускаю взгляд на свои руки и всматриваюсь в надпись в конце дневника. Ну не мог он так!

«Неудовлетворительно. Дыши глубже, курносик. Скоро удовлетворимся»

— Ладно, не злись. И не грусти, а то сама знаешь, что не будет расти. Так и останутся полторашкой.

— Зато не отвиснут, — бормочу в ответ, совершенно не понимая, что сейчас делать. Как себя вообще вести?

— Увы, когда-нибудь все равно отвиснут. Особенно, если будешь шизанутой мамашкой, одалживающей своему чаду грудь до трех лет. Ладно, давай серьезно. Понимаю, что происходит сейчас в твоей голове, но все не так, как кажется. А вообще, ты бы вместо оргазмического спектакля, лучше бы предъявила мне претензии по поводу того, что узнала от Егора. Вот чего ты молчишь, а? — шепчет мне на ухо.

Несколько секунд я еще стою в ступоре, не зная, что сказать и только, когда Лукьянов притянул меня к себе, чувство протеста взыграло не на шутку.

— Ты урод, — роняю дневник на пол и со всей силы, на которую только способна, отталкиваю Лукьянова двумя руками в грудь. Кажется, на мой выпад он и не шелохнулся, лишь едва заметно усмехнулся, от чего еще сильнее меня разозлил. — Козел! — вновь толкаю его с силой в грудь, на что он откровенно начинает смеяться.

— Надеюсь, полегчало. А теперь, может быть, поговорим, как взрослые люди?

— Как взрослые? Так это по-взрослому поставить неуд и написать мне такое?! Я, может быть, не самая лучшая студентка, но уж точно, как минимум, галимый трояк заслужила. Ты мне испортил дневник, кто его вообще теперь примет с такой надписью?!

— Дай Бог, чтобы это была твоя самая страшная трагедия в жизни. Это быстро решается, Анечка, — поднимает мой дневник. — Вот эта страничка вырывается, ну и заодно та, которая идет вместе с ней. И вуаля, ничего нет. И, кстати, характеристику студента пишут на последней странице, — наклоняется к моему лицу и шепчет в губы. — Вот ее не вырвать, потому что она такая в единственном экземпляре с напечатанным заголовком. Плохого ты обо мне мнения все же. Я, можно сказать, выжимал из себя вместо курносой «курносик», а ты все равно нос кривишь. Неблагодарная.

Закрываю глаза, пытаясь успокоиться и тут до меня доходит. Это же можно использовать против него и… прекрасно!

— Ладно, все и вправду не так страшно. Отдай мой дневник.

— О… да ты не только непредсказуемая, но и коварная, Анна Михайловна. Как огурец с горькой попкой, да? Хрен тебе, а не дневник, — демонстративно вырывает страницу со своим художеством и рвет ее на кусочки. — Я к тебе со всей душой, а ты ко мне жопой, — парадокс, но сейчас Лукьянов не шутит. На его лице нет ни тени улыбки.

— Так это называется со всей душой, а я к тебе жопой? Тогда у тебя что-то не то с душой, у а меня с жопой!

— Ну а кто сейчас хотел это использовать против меня, а?! Хотел бы я тебя реально завалить, поставил бы просто неуд, не подставляя себя сраным «курносиком». И в характеристике написал бы такое, что тебя бы сам ректор тестировал.

— Так мне еще и поблагодарить тебя надо? — со всей иронией в голосе произношу я.

— Нет. Просто замолчать и желательно включить все имеющиеся извилины. Сядь, давай нормально поговорим, в том числе и про мой брак, — внаглую подталкивает меня к дивану и сам садится рядом.

— Дай я угадаю, сейчас ты мне скажешь, что отношения с женой сошли на нет, последнее время ваш брак держится только из-за ребенка, и в вашем общем доме вы исключительно соседи и создаете видимость семьи, пока не повзрослеет дочь, дабы не причинять ей психологическую травму. Поэтому ты гуляешь в тихушку. Соседями вы стали из-за того, что жена тебя не понимает, запустила себя, поди неизбежно жирком и целлюлитом обросла, да к тому же уже и сиськи наверняка начали подвисать. Не ухаживает за собой, вся в дочери, пока ты бедняжка потрахиваешь каких-нибудь девок в отцовской квартире. Я что-то упустила? Так, ладно, молчи. Второй вариант. У вас нормальная семья, у которой, как и у всех, бывают разногласия. И вот сейчас у вас кризис, и пока твои жена и дочка где-то проводят каникулы, ты решил гульнуть, потому что хочется, ну и, собственно, можется. Что, конечно, не исключает того, что она себя запустила, ты давно ее не любишь и бла-бла-бла. Угадала?

— А говоришь, как принцессу воспитывали. Уж лучше бы леща дала. Кстати, знаешь почему я тебе неуд поставил?

— Из-за моего плохого воспитания?!

— Из-за того, что ты вряд ли мне поверишь, пока не остынешь.

— А я не закипала и даже не нагревалась. Значит, если я правильно поняла, ты и стараться не будешь, чтобы оправдаться? — на мой выпад Лукьянов лишь усмехается.

— Да мне нет нужды оправдываться, равно как и рассказывать о том, что тебя вообще не касается. По крайней мере, пока. И все твои рассказы мимо. Вообще все.

— Да ладно?!

— С тобой иметь дело накладно. Я не живу со своей женой уже десять лет, и примерно столько же я не видел ее вживую. Ее нога никогда не ступала в мой дом. И да, у нее прекрасная фигура, и лицо с грудью тоже были прекрасны не только десять лет назад, но и, судя по последней присланной фотографии моей дочери, на данный момент тоже. У нас с ней ненормальная семья, потому что семьи нет. Моя семья — это моя дочь, которая живет со мной, и Егор. Однако я свободен, пусть и со штампом в паспорте. Причины моего по-прежнему существующего брака и вообще мое прошлое на данном этапе наших отношений тебя не касаются, — внимательно смотрю в непроницаемое лицо Лукьянова. Я ведь даже не знаю и не понимаю, когда он врет. Очень ладный рассказ. Как будто правда. В какой-то момент появляется что-то вроде надежды. Ну подумаешь, есть дочь. Он ведь не мальчик, в конце концов. Это вполне себе нормально. Папа ведь тоже был когда-то женат на другой и с ребенком, тем более приемным. И тут же появившаяся надежда утопает в болоте вместе с недавним триумфом: мой папа был вдовцом на момент встречи с мамой, а этот нет. Женат ведь!

— А если бы ты от кого-то узнал, что я официально замужем и у меня есть ребенок, тебя бы это не смутило и не расстроило?

— Ну если бы ты была замужем только на бумаге и не видела своего мужа до хрена лет, то нет — не смутило. Равно как и то, что ты бы об этом мне не сказала. Ребенок, да, однозначно бы… расстроил. Наличие маленьких детей всегда осложняет жизнь. Тем более чужого маленького ребенка.

— Офигеть. Ты так просто говоришь о том, что тебя бы расстроил мой ребенок? А если у меня он реально есть?!

— Типичная женская ошибка. Ты что, реально считаешь, что я должен полюбить чужого ребенка, как своего и радоваться его наличию? С ним можно примириться и дружить. В дальнейшем хорошо общаться, но чужой ребенок — это чужой. И да, я не их тех мудил-папаш, которые бросают и забывают своего собственного ребенка, потому что встретил женщину, у которой уже есть чужой ребенок и я вдруг полюбил его. И вообще причем тут твой несуществующий пример? На черта все смешивать в кучу?

— Ты только что сказал, что твоя дочь живет с тобой. Тебе не нравятся чужие дети, а меня это не должно напрягать?! Представляю, что там за ребенок с таким-то отцом. Она, наверное, одним словом, может вызвать обморок у своего собеседника, а волшебной палочкой сразу отправить в морг.

— Моя дочь — ребенок только для меня. Она давно вышла из того возраста, когда пользовалась волшебной палочкой. От тебя не требуется ее любить и даже дружить. Да и вряд ли это представится возможным, учитывая ее характер. Ну и про твой не стоит забывать, — кажется, Лукьянов усмехнулся.

Я даже не обращаю внимания на колкость в сторону моего характера, куда более меня сейчас волнует возраст его дочери.

— А сколько ей лет?

— Скоро будет восемнадцать.

— Пи…пи…пиликала гармошка! С ума сойти. Ты во сколько ее заделал?!

— Возьмешь калькулятор и посчитаешь. Как раз будет чем дома заняться, — это просто немыслимо. У Лукьянова взрослая дочь!

— И где она сейчас? Твоя дочь в смысле?

— Где или с кем?

— И где, и с кем.

— Отдыхает заграницей со своей матерью. Это совершенно не важно. Я хочу, чтобы ты осталась на практике на пару недель. Не волнуйся, потом я поставлю тебе оценку и напишу нормальную характеристику.

— Зачем?

— Что?

— Зачем эти две недели?

— Затем, что у меня нет времени ловить обиженную барышню. Остынешь за это время. Ну и ладно, чего уж греха таить — мне нравится, когда ты здесь в качестве моей помощницы. Мне приятно, да и тебе полезно.

— А зачем это все? — вполне серьезно произношу я, после значительной паузы. — Я же тебе даже не нравлюсь. Сам говорил.

— Ну я тебе тоже не нравлюсь, но ты же в меня влюбилась, — кажется, сейчас я подавлюсь собственной слюной.

— Я… такого не говорила.

— Считай, что это моя прекрасная интуиция и врожденное чутье, — уверенно произносит Лукьянов, ничуть не скрывая улыбки.

— А ты?

— Что я?

— Влюбился?

— Тебе правду или приятно?

— Да пошел ты в задницу! — вскакиваю с дивана.

— Ну вот чего ты спешишь, плохо воспитанная принцесса? Может там была приятная правда, — встает напротив меня, буквально давя своим ростом. Сейчас, когда на мне нет каблуков, это особенно ощущается.

— Ты что думаешь, что я настолько дура? Тебе эти две недели нужны не для того, чтобы я остыла, а чтобы было удобнее завалить меня в койку. А после двух недель, наверняка, и жена с дочкой вернутся. Сейчас же ставь мне оценку и пиши характеристику. И дураку ясно, что не будет никаких двух недель. Давай быстрее, — хватаю дневник и протягиваю его Лукьянову.

— Деточка, а ты часом не перепутала с кем и как разговариваешь? Может, у плохо воспитанной принцессы дома принято раздавать приказы домработницам. Но ты не у себя дома, и я не твой подчиненный, — обманчиво добродушным голосом произносит Богдан и наклоняется ближе ко мне. А затем неожиданно заправляет мне за ухо волосы.

— У нас нет домработницы, — одергиваю плечом. — Ставь мне тройку, которую я уж точно заслужила, так уж и быть дрянную характеристику, и на этом закончим наше общение.

— Закончим? — ухмыляясь, произносит он.

— Да, закончим. Плохо воспитанная принцесса с женатыми мужиками не встречается.

— Нет, Анечка, не закончим. Не хочешь по-хорошему, будет…

— По-плохому? — перебиваю его.

— По-другому. Тройку захотела? Ее еще надо заслужить, — подходит к столу и открывает верхний ящик. — Чего стоишь? Давай дуй сюда, будешь проверять свой тест и задачу, чтобы потом не обвинила меня в подтасовке результатов.

Уверенно подхожу к Лукьянову и беру в руки ответы вместе со своим листком. Если в паре вопросов в тесте я не уверена, то в задаче точно — да.

Итого: три ошибки в тесте и, судя по нижеприведенным критериям оценок, — это четыре.

— Молодец. А теперь переходи к задаче. Я надеюсь, средний бал ты умеешь считать?

— Умею.

Сказать, что я расстроена своим неправильным ответом в задаче — ничего не сказать. И дело совсем не в оценке. Проводя дифдиагностику, я даже не подумала о таком заболевании. И вот это… это фигово.

— Итого, здесь ты получаешь два. Хотя, по сути, кол. Два плюс четыре — шесть. Шесть делить на два — три. Пока, ты, Анна Михайловна, укладываешься в положительную оценку. Ну а теперь заключительный этап: практические навыки и беседа о больном. Надевай халат и дуй… в восьмую палату. Осмотри больную, поставь ей предварительный диагноз в своей головушке. А дальше приду я и попрошу показать несколько практических навыков. Вперед, Анна Михайловна.

* * *

Я могла бы долго сокрушаться, обижаться и мысленно четвертовать Лукьянова за сложную больную, но не получается. Просто, потому что это как минимум непрофессионально. Я не успела толком уйти после фиаско от неправильно решенной задачи, а теперь еще и здесь не получается сконцентрироваться. Руки трясутся, голова не соображает и страшно от того, что сейчас придет Лукьянов. Ну почему все так сложилось? Еще день назад я порхала как счастливая дурочка, а сегодня Лукьянов женат и имеет дочь, а я профнепригодная двоечница? От обиды снова хочется лить крокодильи слезы. Ну я ведь не тупая, черт возьми, я же многое знаю и умею. Что со мной сейчас такое?

— Ну что, готовы, Анна Михайловна? — глубокий вдох и медленный выдох.

— Да, — спокойно отвечаю я, повернувшись в сторону вошедшего в палату Лукьянова.

— Позвать Марию Григорьевну, чтобы вы потом не сказали, что я к вам необоснованно придираюсь или, как выражаются студенты, валю вас? — усмехаясь, произносит Лукьянов.

— Нет, Богдан Владимирович, не надо.

— Тогда продемонстрируйте мне, Анна Михайловна, аускультацию сердца. Ну и, стало быть, расскажите, что вы услышали.

Если поначалу я могла сказать, что он ко мне придирается: то палец не так ставлю, то мембрану фонендоскопа не так прикладываю, то дальше уповать на Лукьянова я тупо не могла. Я сама себя начала «хоронить». Реально сама. Никогда мне не было так стыдно за себя. Во всех просмотренных мною фильмах, в таких случаях героини блистали, давая по носу своему обидчику, я же феерично «обделалась». Да, это не кино, и я не принцесса.

— Черт, не знал бы в чем дело, сказал бы, что ты специально завалила практику, чтобы остаться со мной, — не скрывая радости в голосе, выдает Лукьянов, как только выводит меня из палаты. — Давай глицин тебе дам, наверняка, тот потеряла, — поднимаю на него взгляд. И все-таки он… козел. И не потому, что я виню его в своем сегодняшнем фиаско, а потому что то, что происходит сейчас ему безусловно нравится. — Кстати, на будущее — никогда и ни при каких условиях не спорь и не нарывайся с тем, кто выше тебя по званию. Ну если ты, конечно, не дочь президента. Запомни, Аня, любого можно завалить. Даже практикующего умного врача. Всего знать невозможно, а кто поставит цель завалить, тот это сделает. Уверяю тебя. И да, каюсь, я бы завалил тебя сейчас, если бы ты блестяще отвечала. К моему счастью, а твоему несчастью, мне этого делать не пришлось. Две недели практики для тебя — это даже мало, учитывая то, как ты сейчас отвечала. Кстати, — замолкает, когда возле нас проходит Цебер вместе со старшей медсестрой. И как только они отходят на приличное расстояние, наклоняется ко мне. — Любой другой я бы уже такое накатал в характеристике, что тебе даже и не снилось. А тебе даю шанс исправиться и пока оставлю девственно-чистый лист, — шепчет прямо в губы, а затем почти невесомо ведет носом по щеке. — Сейчас ты идешь отдыхать домой, а завтра приходишь как обычно, — шепчет над ухом, едва касаясь губами волос. — И без опозданий, Аня. До завтра, — игриво произносит он и неожиданно прикусывает мочку моего уха. Легонько, но достаточно для того, чтобы я пришла в себя. Но сказать что-либо в ответ ему я не успеваю. Он резко отрывается от меня и быстро идет в сторону своего кабинета.