Глава 23

Ваша пятка пахнет ёжиком.

А в тестикулах печаль.

Йодом смазываю кожу я.

Очень пятку твою жаль.

Я смотрю с умильной рожицей

На хозяйство на твое.

Scrotum c бархатною кожицей,

Всё, как надо, всё моё!

Для одежды гардеробная

Очень для меня мала.

Расскажу тебе подробно я

Сколько обуви взяла.

От атланта до ахиллова

Сухожилия люблю

Своего Богдана милого

И поэтому терплю[2]

Никогда еще мне так не хотелось спать, как сейчас. Чувствую, как за окном вовсю шпарит солнце, а мне тупо лень пробуждаться. И не вставал бы, если бы не четвероногая подружка моей дочери. Надо ее выгулять, иначе обгадит дом. Вот только как встать, если на душе полная расслабуха. Хорошо. Черт возьми, несмотря на вчерашние позорные события, так хорошо, что становится не по себе. Я к такому не привык. Невольно ждешь от жизни подвоха.

Мысленно заставляю себя открыть глаза и все-таки поднять свою задницу с кровати. Но как только я полностью собираюсь с силами, ко мне запрыгивает собака. В этом, как ни странно, есть свой плюс. Пока она будет активно вылизываться, десять-пятнадцать минут на сон у меня есть. Переворачиваюсь на спину и вновь моментально проваливаюсь в царство Морфея.

У меня однозначно поехала крыша, иначе объяснить тот факт, что я ощущаю на себе Анин запах — не могу. Во сне не бывает запахов. А вот ощущения — да. Это совершенно точно ее руки, блуждающие по моему телу. Движения Аниных пальцев я уж точно могу узнать. Едва заметные, я бы сказал, осторожные, но чертовски приятные. Только она так копошится у меня в волосах. Приятно до мурашек.

И тут до меня доходит, это ведь не сон, а желаемое, выдаваемое за действительное. Мда… совсем голова поехала. Со мной что-то делает собака, а я принимаю ее за Аню. И только, когда сквозь негу я ощутил, как по моим губам прошлись другие, до меня дошло. Вот же сука! Резко распахиваю глаза, пытаясь сфокусировать взгляд на нависшей надо мной улыбающейся… Ане. Не Лера, твою мать! Кажется, выдохнул с облегчением. Перевожу взгляд на настенные часы — половина восьмого. Ани здесь в принципе не может быть. Я что умыкнул ее в ночи? Я же был почти трезвый. Что за херня? А может я реально тронулся башкой?!

Словно умалишенный наблюдаю за тем, как моя длинноволосая вновь наклоняется к моим губам, щекотя меня распущенной шевелюрой. Тяну к ней руки и с силой сжимаю за талию, дабы убедиться, что это не галлюцинация.

— Доброе утро, Богдан Владимирович. Вы оказывается такой соня, а еще на меня пеняли, — целует в кончик носа. Не галлюны, спрячь лыбу, придурок. — Я в вас чем только не тыкала, дабы разбудить. Правда, как вы в меня вилкой — нет. Я уже даже ваше хозяйство ощупала и мошонку. Ой, простите, scrotum пропальпировала.

— Да ладно? Плохо пальпировала. Ничего не стоит, — с усмешкой произношу.

— Это значит у вас какие-то проблемы с эрекцией. Ой, простите, эректильная дисфункция.

— Я тебе говорил, что подрежу твой язык?

— Да ладно, шучу я, шучу. Все у вас прекрасно стоит. Я ничего не пальпировала. Просто потыкала пальцем в вашу scrotum. Честно говоря, она мне не пришлась по вкусу. Ну, точнее не приглянулась. Может быть, яички внутри, ой, простите, testis покраше будут, а вот сама scrotum — нет.

— Testis внутри?

— Ну, в смысле без оной самой. Я имею в виду вырезанные testis. Как в колбах с формалином на анатомии. Точно, там они были ничего так. Все дело в кожном мешке.

— Так может мне ее просто срезать? — саркастично бросаю я. Вот это я сейчас сказал?! Ну точно, с кем поведешься от того и наберешься.

— Никак нет, тогда яички будут не защищены и пропадут. А в них ценный материал. Я же еще дочку хочу, а без них никак.

— Да ладно?! Все-таки оставить? А как же твой вкус? Может мне забинтовать мошонку, чтобы не травмировать твою душеньку ее внешним видом?

— Scrotum, Богдан Владимирович. И не обижайся, пожалуйста, — вновь проходится по моим губам. — Наверное, природа специально ее сделала не очень красивой.

— Ну да, ну да, если бы она была краше, то был бы риск, что содержимое мошонки растащат на сувениры.

— Как яйки Фаберже, — с улыбкой произносит Аня и тут же целует мою шею.

— Ага.

— Если честно, это ты виноват, что мне не приглянулась scrotum.

— Я?!

— Ага, — отстраняется от моей шеи. — Ты когда задал мне учить мочеполовую систему мужиков, я столько мужских пиписек насмотрелась, что прям тошнило. Не от самих них, а от этой многострадальной scrotum. У многих на картинках она выглядела, как растянутые карманы на потрепанном старушечьем халате. И вот после этого что-то не тянет ее любить.

— Как растянутые карманы на потрепанном старушечьем халате?! — вот вообще не смешно, но от чего-то я ржу в голосину. — Я тебя прошу, хоть не брякни такую чушь на людях. Особенно при мужиках.

— Не буду. Такую чушь буду нести только тебе.

— Вот прям обрадовала, так обрадовала.

— Не надо ля-ля. Тебе нравятся моя чушь. Я вот прям чувствую, как у тебя там все радуется мне и моей чуши, даже несмотря на то, что я не в восторге от твоей мошонки.

— А ну давай сюда, — перехватываю Анину руку и направляю ее к своему паху. — Не нравится она ей. Давай трогай ее, а не пальцем тыкай. Забудь картинки из интернета. И не смей давать клички ни яйцам, ни члену.

— Во-первых, ни testis, ни penis. Во-вторых, я только хотела сравнить scrotum с бархатным на ощупь щеночком. Не волосатой взрослой особью, а именно щеночком. Очень даже ничего, вот те крест даю. Главное не смотреть на нее. Ммм, кажется, я скоро войду во вкус.

— Входи, входи. Я только за. Но без щеночков. И переходи уже на другую часть хозяйства, — епрст, еще немного и я буду говорить точь-в-точь как Аня. Смотрю на то, как она неумело орудует рукой на моем члене и от чего-то это приводит меня в восторг. Что-то в этом определенно есть. Даже покруче, чем слаженные действия опытной женщины. — Ты чего остановилась? — словно обделенный подросток еле слышно интересуюсь я, разочарованно наблюдая за сменой настроения на Анином лице.

— Черт, у меня для тебя не очень хорошая новость. Как ты это раньше не обнаружил?!

— Что? — осторожно интересуюсь я, всматриваясь в обеспокоенное Анино лицо.

— У тебя явно олеогранулема полового члена! Уплотнение кожи полового члена вследствие подкожного введения вазелина или другого маслянистого вещества. Это делают с целью увеличения члена. Ну, вот и вскрылась разгадка вашего большого полового органа. Ай-ай-ай, Богдан Владимирович, — демонстративно цокает.

— Зараза!

Резко хватаю Аню за руку и рывком переворачиваю ее на спину. Подминаю под себя и нависаю над ней.

— Ты знаешь, что может быть с тобой за такие шутки?! — цежу ей в губы.

— Это тебе за мою возможную «глухоту» и дальнейшее промывание ушей. Один-один, Богдан Владимирович, — с чувством полного удовлетворения произносит Аня. — Я тогда от страха чуть не описалась, — и только спустя несколько секунд до меня доходит, о чем она говорит.

— Ладно, согласен, один-один, — наклоняюсь к Аниным губам, быстро целую и как только начинаю приподнимать ее топ вверх, она тут же пресекают мою попытку.

— Ты же сексом хочешь заняться?

— А ты как думаешь? — саркастично бросаю я.

— Думаю, да. Я — тоже. У меня вообще цель — затрахать тебя так, чтобы ты потерял на пару часов бдительность, но я грязная. В смысле потная. На самом деле я только поэтому и остановилась, когда теребила тебе…

— Не продолжай, а? Теребила она.

— Пошли в душ. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Там помоемся и потра… ливальничаем.

— Я потерплю тебя потной.

— Нет. Уважь меня. Я вообще-то джинсы перед тем, как залезть к тебе на кровать — сняла, зная, что ты чистюля. А я хочу в душ.

— Ну, раз джинсы сняла, то, конечно, уважу тебя, — рывком приподнимаюсь с кровати и поднимаю ее на руки.

— Ух.

— Ты смотри, даже на пол кинула, а не на кресло. Умница какая.

— Да, да, я умница.

* * *

Несмотря на полный внутренний расслабон, к мозгу, как ни странно, стала возвращаться кровь, как только я взглянул на раковину. Не было тут этих вещей. Не было. Перевожу взгляд на Аню, натягивающую на обнаженное тело совершенно точно новые черные трусы, ибо стягивал я с нее белые, как вдруг до меня доходит. «Затрахать, чтобы потерял бдительность». Кажется, так она сказала.

— А ты что тут делаешь в такой час?

— Для умного человека — крайне странный вопрос. Живу тут вот уже три с половиной часа, — как ни в чем не бывало отвечает Аня, натягивая на себя длинную шелковую сорочку. — Ты же это сам предложил. Подай, пожалуйста, халатик. Он висит позади тебя.

Поворачиваюсь к крючкам. Епона мать, когда только успела? Подаю Ане халат с каким-то придурочным выражением лица.

— Спасибо.

— Значит, ты умаялась от того, что расставляла здесь во всю свои вещи, пока я спал, — не спрашиваю, скорее утверждаю, мысленно охреневая от Аниной скорости.

— Не совсем так. Я умаялась, когда приехала к тебе на своей красавице, папа мне, кстати, ее вернул. Ключи ты-то мне от дома подарил, а вот от ворот — нет. У меня не получалось на них залезть, вот я и вспотела как свинья. Тебя будить не могла, ибо хотела сделать приятный сюрприз. Но вот на мое счастье около пяти утра, появился Егор. Удивительно, но он не то, что не послал меня на три буквы, так еще и помог занести многочисленные чемоданы.

— Многочисленные?

— Ну, не прям многочисленные. Всего три штуки и одна большая сумка. Остальные пакеты я пока в машине оставила. Там вещи, которые могут подождать. Их мне поможешь занести ты. Тебе больше какой нравится запах, кокос или роза? — резко переводит тему.

— Ну, пусть будет кокос, — кажется, еще никогда меня так не удивляли.

— О, мне тоже. Значит, будет кокос, — тянется к раковине, берет какой-то флакон и, поднеся его к голове, наносит на волосы содержимое. — Это, чтобы волосы блестели и были гладенькими.

— Избавь меня, пожалуйста, от ненужной информации.

— Только не говори, что ты не рад моему приезду.

— Я не рад тому, что ты начхала на запрет своего отца и в четыре утра свинтила из дома, никого не предупредив. Про дальнейшие действия с забором, я умолчу. Ты вообще сегодня спала? Что ты творишь? Зачем напрашиваешься на ссору с родителями, когда только-только наладила контакт? Неужели не подождать хотя бы пару дней?

— Я не хотела спать. И папа меня отпустил сам, — обиженно произносит она. — Его условием было провести ночь у нас дома. И я ее провела. И он лично видел, что я уезжала, не смотря на раннее утро.

— Отпустил? — ошарашено произношу я, не веря Аниным словам. Не может быть так просто. Ее отец был вполне категоричен.

— Отпустил, — уверенно произносит она, не отводя от меня взгляда. Не врет. В этот момент я чувствую укол проснувшейся совести. А ведь для Ани все это выглядит действительно так, как будто я сейчас совершенно не рад ее переезду.

— Прости, — вот уж сам от себя не ожидал извинений. Притягиваю Аню к себе. — Но давай больше без сюрпризов. Мы могли бы вместе забрать твои вещи, не спеша и без заборов. Больше так не делай.

— Если бы мы это сделали вместе, то я бы перевезла сюда, как ты сказал только десять пар обуви, а так хоть чуточку больше.

— Чуточку — это сколько? Сорок пар?

— С ума сошел? — приподнимает на меня испуганный взгляд. — У тебя столько места пока для них нет. Я взяла только двадцать пять. Пока двадцать пять, а затем я хочу с твоего разрешения сделать специальный шкаф, ну и перевезти оставшиеся.

— Всего лишь двадцать пять… ну да, это прям жертва жертв.

— Так и есть, не сарказмируй. Я пока только часть белья сложила. Ну и так, по мелочи. Остальная одежда вся в чемоданах. Не понимаю, куда мне ее класть. Давай сейчас покушаем, а потом займемся моими вещами.

— Нет. Сначала надо выгулять собаку.

— Так я ее выгуляла. Она просилась уже в шесть.

— Господи, а что ты еще успела сделать?

— Пирог. Но его я сделала ночью еще у себя. Его осталось только разогреть, — совершенно невозмутимо сообщает мне Аня.

— Да, ты меня серьезно решила схватить за яйца.

— За testis, Богдан Владимирович. За testis, — повторяет она. — Следите за вашим языком.

— Обязательно, — пропускаю Аню первой выйти из ванной и, едва ступив за порог, ощущаю охрененно болезненный укус в пятку. — Твою мать! — ору в голосину, хватаясь за ногу. — Сука! — чуть ли не сплевываю в сторону ежихи.

— Блин, прости. Я, видимо, клетку плохо закрыла. Сильно цапнула?

— А ты возьми, да посмотри! Вот же дрянь носатая! Не ты, ежиха в смысле, — быстро поправляюсь, смотря на шокированное Анино лицо.

— Ну ладно. Подумаешь, маленький кусь. До свадьбы заживет, — чуть улыбаясь, произносит Аня, подталкивая меня к краю кровати. — Посмотри на это по другому, Дося тебе уберет лишнюю огрубевшую кожу на стопах. У тебя, кстати, ступни в отличие от моих не как у младенца. Во всем надо искать положительные стороны, — садится рядом и приподнимает мою ногу.

— Едрид-ангидрид, у тебя нет куска пятки и кровища! — истерично провопила она.

— Да неужели? Может, врача позовем или сама справишься? — саркастично бросаю я, забавляясь ее реакцией, несмотря на конкретную боль в ноге.

— Блин, надо ехать в травму. Дося же могла заразить тебя бешенством!

— Не заразила. Это декоративная, домашняя тварь с документами. Она сука, но здорова. Аптечка в ванной, дуй давай за ней и лечи меня.

— Нет, ты что?!

— Крови боишься?

— Не смешно, дурак! — вскакивает с кровати и бежит в ванную.

Возвращается на удивление быстро. Но еще больше удивляет то, как ловко Аня обрабатывает последствия на моей ступне. От чего-то я был уверен, что ее действия будут неуверенными, а руки дрожащими. Нет, ничего подобного. Где-то там внутри заиграла гордость за нее. Нормальным она будет врачом, а впоследствии при желании и хорошим. Еще подтянется и даст кому-то фору. Жаль, конечно, что будет косметологом, но и они должны быть, как ни крути.

— Все равно сейчас поедем в травму.

— Никуда мы не поедем. И вообще я голоден. С чем хоть пирог? Надеюсь не сладкий.

— С кроликом и картофелем. Поедем. Я не хочу, чтобы ты умер через…, — запинается, переводя на меня взгляд.

— Ну и какой инкубационный период у бешенства? — ну вот на хрена поддевать ее сейчас?

— Один-три месяца, — с запинкой отвечает Аня. — Умрешь еще в мучениях и молодым. Не хочу так.

— Да к тому же вполне вероятно еще женатым, и не на тебе. Да, это то еще мучение.

— Козел ты все-таки, — невесело заключает она, устремив взгляд на свои руки. И вправду козел. И ведь набрался от самой Ани — ляпать не к месту языком.

— Ладно, прости, — притягиваю ее к себе за плечо. Приплыли, это мое второе «прости» за каких-то полчаса. С таким успехом она с легкостью будет вить из меня веревки.

— Я, может, люблю тебя, а ты… а ты вот такой нехороший, — нехороший епрст. Усмехаюсь в голос. А ведь при всей своей несерьезности, Аня говорит вполне серьезно. И это, черт возьми, приятно, равно как и забота о моем возможном бешенстве.

— Да знаю, что без «может», — после незначительной паузы произношу я, прекрасно осознавая, что мне за это прилетит словесный понос.

— Это все, что ты хочешь мне сказать?! — сквозь зубы процедила Аня, сверкнув на меня яростным взглядом.

— Пока, да, считай, что я трус и боюсь признаваться в чем-либо в ответ.

— Что-то в другом ты признаваться не боишься. Все, — отталкивается от меня. — Иди жри свой пирог, и поедем в травму.

— Не поедем, ежиха здоровая.

— Откуда ты знаешь, где она гуляла? Сам же сказал, из приюта забрал от каких-то плохих хозяев. Мало ли где она там была. Поедем и точка.

— Я наврал тебе. Не из какого приюта я ее не забирал. Купил в зоомагазине, после того, как мы взяли с Никой собаку из приюта. Кстати, назвал я ее Анечкой. Но вот она меня почему-то не взлюбила. Негодяйка.

— Ты купил ее, потому что она носатая, как я и назвал моим именем?! — вскакивает с кровати. — У меня просто нет слов! Лучше бы промолчал! Знаешь, кто ты после этого?!

— Богдан. Посмотри на это с другой стороны, — встаю с кровати и прижимаю к себе сопротивляющуюся Аню. — Тебе такое должно понравиться. Возможно, это даже романтичненько. Я был настолько помешан на тебе, что взял животное, назвал ее твоим именем и вел с ней задушевные беседы. И ты не носатая. Такой я тебя никогда не считал, — несколько секунд Аня обдумывает мои слова и, нахмурив брови, выдает:

— Почему был? Уже не помешан, что ли?

— О Господи…

— Ой, все, пошли есть. Ты только все портишь.

* * *

Еще пару месяцев назад ни за что бы не подумал, что курносая стерва, ударившая меня в пах и разбившая мне машину, не только займет почти все мои мысли, но и переедет в мой дом. Только в страшном сне я мог себе представить, что когда-нибудь впущу на равных правах в свой дом и постель женщину. Не знаю, катит ли в принципе Аня на женщину. Скорее на девчонку. Однако сейчас, с деловитым видом поправляя на себе длиннющий шелковый халат, так и норовящий каждый раз приоткрыть ее бедро, она точно смахивает на самую что ни на есть прошаренную женщину, думающую о том, в какой позе она выглядит лучше. Играет, думая, что меня это привлекает. Нет, не привлекает. Как бы мне ни хотелось признавать, что я втюхался в малолетку — это так, и кардинальных изменений ее характера и поведения я не хочу. Меня вставляет именно все так, как есть. Ее непосредственность, легкость и куча другие мелочей. И в длиннющем халате, в рукавах которого, она буквально утопает, стараясь делать вид, какой-то надуманной серьезной киношной бабы — уже не та самая Аня.

— Можешь снять халат и не выпендриваться важной мадам. Красиво, но тебе не идет. Ночнуху по пятки можешь тоже снять.

— Да? Ну, слава Богу, а то я уже, кажется, снова вспотела. Как в этом вообще ходят тетки? Жесть, — какая-то секунда и длинное шелковое недоразумение отправляется на кровать, а на Ане оказывается тоненькая майка, доходящая ей разве, что до поясницы. — Так, ну все, я готова. Вот эти три полки можно занимать, да?

— Я сказал две или тебе снова уши прочистить? В последней мои носки.

— Ну, так там много места. У меня не поместится все белье в двух.

— Я сказал две полки, мои носки не трогать и лифчиками не смещать, — жестко, возможно, даже грубо отвечаю я.

Плевать мне на носки, да и места в этой полке реально до хрена. Но если сейчас я во всем уступлю, послезавтра мне сядут на шею. Не хватает еще стать каблуком… столь быстро.

— И ежиху выпускай только в мое отсутствие. Когда я дома — носатая должна быть в клетке. Поняла?

— Постараюсь. Что еще нельзя делать и наоборот нужно? Давай сразу все плохое. Ходить вот так только при тебе это я уже и так знаю. Не конфликтовать с твоей дочерью — максимально постараюсь. У меня уже есть для нее подарок. Уборка и готовка — это тоже придется с ней делить, когда она полностью поправится. Что еще? — а хороший вопрос «что еще?». Вот так сходу и не придумаешь.

— Сейчас подумаю, — максимально серьезным голосом произношу я, откинувшись на спинку кресла.

И все-таки есть что-то приятное в том, чтобы наблюдать за такими простыми вещами. Тянусь за очередным куском пирога и отправляю его в рот. Ем с таким упоением, что не сразу замечаю за собой срач. Дожил, епрст. Крошу крошками и смахиваю их… нет, не в салфетку, а на пол. С таким успехом скоро и в кровати буду жрать. Ну да, с кем поведешься…

Делаю глоток уже чуть остывшего кофе и застываю. Вот как-то наши взгляды с Аней сразу встретились, когда я потянул из чашки ее длиннющий волос.

— Блин, прости. У меня сейчас осенняя линька, видимо, на халате что-то осталось. Я вроде как их заправляла, когда все разогревала. Я неспециально. Честно, — похоже она реально чувствует себя виноватой.

Спокойствие. Только спокойствие. Глубокий вдох. Выдох. Это всего лишь метровый волос, которым, на мое счастье, я не подавился.

— Богдан? — осторожно интересуется Аня.

— Все нормально, это можно пережить. Вот, кстати, по поводу «что еще» — убирать свои волосы из ванны. Я за тебя это делать не буду.

— Обязательно. Буду убирать. Вот те крест даю.

— И не жрать на кровати.

— Я постараюсь. Ну что, можно переходить к шкафу?

— Ну давай, удиви меня.

— Я сделаю все компактно, не переживай.

Смотрю на свои вещи, по-сиротски расположенные справа и не знаю, что сказать. Впервые у меня нет слов. Как у нее это, черт возьми, получается?

— Ну что? Нормально? Или я тебя стеснила? — улыбаясь, показывает мне свое творение.

— Да…, — многозначительно произношу я, всматриваясь в невозмутимое Анино лицо. — Вот так и оглянуться не успею, проснусь с кольцом, женатым с повсюду разбросанными волосами.

— Ммм… мне приятно, что ты думаешь о нашей свадьбе, но нет. Оглянуться ты точно успеешь. В этом году у нас сто пудов не будет свадьбы, даже если ты завтра уже будешь холостым.

— Да ладно? То есть через четыре месяца я все еще буду холостым? А что так, Анна Михайловна? — саркастично бросаю я.

— Так високосный год же. Жениться нельзя. Примета плохая.

— Кто сказал? — просто молча офигеваю.

— Моя мама. А после нового года подождем месяца четыре до красной горки.

— Это что?

— Лучшее время для женитьбы. Союзы рождаются самые крепкие. Это время после пасхи. Я напомню о нем заранее, — в типичной для себя манере говорит Аня, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо.

— Долго, конечно. Очень долго, — насмешливо произношу я.

— Нет, ну если ты, конечно, настаиваешь, то можно пожениться сразу после нового года и не ждать красную горку. Как раз к свадебному платью ты мне купишь белую шубку. Тоже неплохое время, — не понимаю, она шутит или серьезно.

— Да?

— Ага.

— Утоли мое любопытство. Неужели тебя просто так спокойно отпустил твой отец? Ну, может какое-то условие поставил. Ну, давай честно, Анька? — притягиваю ее к себе за талию.

— Ну, разве что дал несколько напутствий в отношении тебя. Но это останется при мне.

— Очень интересно. Давай, поделись хоть одним.

— Ну, например, не слишком на тебя напирать, — усмехаюсь в голос, в ответ на Анин комментарий.

— Я смотрю, ты внимаешь советам отца. Молодца.

— Да, я знаю, что я молодец. Не хочу показаться наглой, но у нас до понедельника есть еще полторашечка дня, чтобы укрепить здесь мое положение перед твоей дочерью. Нам нужно съездить буквально в пару магазинов. Как бы сказать, мне надо показать, что я здесь освоилась и тоже на что-то имею право. Можно купить пару вещичек, чтобы подтвердить, что я тут тоже живу, и не только в твоей спальне. Эти вещи недорогие. Куплю все по скидке, клянусь своими волосами в сливе.

— Ну, раз волосами в сливе, то конечно, — ухмыляюсь я.

Да, стоит признать, что вещей оказалось и вправду не так уж и много. Совершенно ненужный на мой взгляд хлам, который будет разве что пылиться. Ну и ладно, могу малость уступить.

— О Боже, ты все-таки встал передо мной на колени, — улыбаясь, произносит Аня, возвышаясь надо мной, как только мы отходим от кассы.

— У меня карта упала, я вообще-то за ней поднимался.

— А счастье было так возможно, — произносит она, демонстративно вздохнув.

— Держи, — протягиваю ей карту. — Пин код — двадцать три одиннадцать.

— Ух ты.

— «Ух ты» не получится. Там лимит — полторы тысячи баксов. Я надеюсь, не нужно объяснять, что это не только на помаду.

— На духи еще. Шутка, — быстро добавляет Аня. — Да понимаю я, понимаю. На покушанькать, и на мыльно-пыльное.

— Ну, будем считать, что так. Мне нужно отъехать на несколько часов. Может, больше. Давай я вещи заберу, а тебе вызовем такси.

— Нет, я попозже. Сама вызову. Мне еще… мыло надо купить.

— Мыло?

— Да, хозяйственное. Оно самое безвредное. Тебе должно понравиться.

— Полторы тысячи. Аня. Полторы.

— Не скорби по ним. Сегодня ушло, завтра пришло, — с улыбкой произносит Аня. — Я вызову такси, езжай с Богом.

* * *

— В смысле выписалась?! — как дебил смотрю на постовую сестру. — Когда?

— Сегодня утром. Написала заявление и ушла.

— А почему мне не сообщили?! И вообще, почему вы так просто ее отпустили, учитывая, что она ребенок!

— Вообще-то ей уже восемнадцать, и она вправе распоряжаться своей жизнью, как хочет, — твою мать, а ведь и вправду восемнадцать. — Палата оплачена до понедельника, так что у нас к ней претензий нет. Выписку, кстати, она не дождалась. Приходите в понедельник. Все отдадим.

— Обязательно. Вот прям жду выписку, как манну небесную. До свидания.

На душе полный раздрай. Телефон — вне доступа, Лера не в курсе. Ну, сука! Не может быть все хорошо. Просто не может. На ум ничего путного не приходит. Куда? Ну, куда могла деться? Ладно бы я был херовым папашей, не знавшим ни одного друга и подружки своей дочери, так ведь знаю. Нет их. Просто нет! Где? Ну вот, где ее искать?

Сам не понял, как подъехал к дому. Понимаю, что здесь ее нет. Не стала бы она сбегать из больницы, чтобы поехать домой. Но почему-то все равно иду к дому, попутно раздумывая, что делать.

Когда я понял, что смех, исходящий из кухни принадлежит не только Ане? Разве, что когда вошел в эту самую кухню. Первая пришедшая на ум мысль — это подружка Озеровой. Но нет, это не Лиля. А моя размалеванная по самое не могу дочь с бокалом шампанского в руке и сидящая напротив, такая же громко смеющаяся Аня. Кажется, в этот момент я впервые понял, что такое не контролировать себя. Подлетаю к Нике и со всей силы выбиваю из ее ладони бокал.