Глава 29

Селективный адреноблокатор

Я тебе от давления дам.

Вместе с ним будет транквилизатор,

Только ты успокойся, Богдан.

А когда в мочеточнике камень

И идёт по нему он, как рать,

Невзирая на вас со слезами,

Я могу лишь уйти — не мешать.

Не орите, Богдан, не кляните

Ни меня, ни курносый мой нос…

Камень все же идет, отдохните.

Вам ежа принести? Не вопрос![3]

Стоило только услышать рев Лукьянова, как из рук моментально выпадает аптечка. Словно наркоманка с трясущимися руками начинаю судорожно перебирать лекарства на полу. И хоть ты тресни — нет спазмолитиков. От отчаяния хочется выть и где-нибудь спрятаться. Но это уж совсем по-детски, я же, блин, будущий врач. Ничего толком не придумав, набрала скорую и, схватив смоченное холодной водой полотенце, вернулась к скрюченному Богдану, лежащему на диване.

— У нас нет спазмолитиков в ампулах. Я все пересмотрела, — протираю его лицо влажной тканью и кладу на лоб.

— Давай в таблетках, хер с ними с ампулами, — выжимает из себя Богдан, закрыв глаза. Черт возьми, бледный с испариной на лбу и рукой в штанах. Как ему сказать, что таблеток тоже нет?!

— Я вызвала скорую. Спазмолитиков в таблетках тоже нет, последний дротаверин я выпила в прошлые месячные. Прости, пожалуйста. Ну я же не знала, что так будет, — быстро оправдываюсь я.

На мой комментарий Лукьянов моментально открывает глаза. И вот сейчас он уже не выглядит настолько беспомощным, особенно когда хватает меня свободной рукой за запястье.

— Ты чего?!

— Спрашиваю один раз. Соврешь — не прощу. Ты знала, что Ника с этой тварью?

— Нет, не знала! Клянусь твоей почкой. Ну или своей, — пытаюсь вырвать руку из стальной хватки Лукьянова.

— Убью эту падлу. Реально грохну. Сука, — никогда я не видела таким Богдана. Ощущение, что он сейчас пустит слезу. То ли от физической боли, то ли из-за Ники. Жалко его. Впервые по-настоящему жалко. — А Ника? Я думал, что я нормально воспитал дочь, с принципами, твою мать. Она же знает, что он был с ее матерью. Что за херня у нее творится в голове?

— Забудь о них сейчас. Да и не все так страшно. Ну влюбились друг в друга, ну разница в возрасте, но у нас почти такая же. Все будет хорошо, — последние слова уже выжимаю из себя, смотря на разъярённого Лукьянова. Чувствую, как его рука моментально напряглась. — У тебя пульс частит. Успокойся, пожалуйста. Давай давление тебе померяю, наверняка тоже зашкаливает. И давай я дам тебе другое обезболивающее.

— Не надо. Скажи что-нибудь хорошее. Отвлеки меня, — уже мягче произносит Богдан.

— У зайки болит, у мишки болит, а у Бодечки не болит, — чмокаю Лукьянова в нос.

— Ты точно будущий врач?

— Я пытаюсь отвлечь тебя, как ты просил.

— Мне не пять лет.

— Ну, окей. Сейчас придумаю, что-то повзрослее.

Селективный адреноблокатор

Я тебе от давления дам.

Вместе с ним будет транквилизатор,

Только ты успокойся, Богдан.

А когда в мочеточнике камень

И идёт по нему он, как рать,

Невзирая на вас со слезами,

Я могу лишь уйти — не мешать.

Не орите, Богдан, не кляните

Ни меня, ни курносый мой нос…

Камень все же идет, отдохните.

Вам ежа принести? Не вопрос!

Несколько секунд Лукьянов смотрит на меня с глазами долгопята. Вроде отвлекла… или нет?

— О, вспомнила, у меня хорошая новость. Ежа не принесу, так как я видела клетку в машине у Ники. Точнее не в ее машине. Ну, ты понял. Видишь какая у тебя ответственная дочь, могла уехать на выходные и оставить не свое животное. А она вон какая молодец. Я тебя не отвлекла, да?

— Хочу треснуть тебе сейчас по лбу.

— Не сдерживайся. Тресни. Разрешаю.

— Не могу. Руки заняты, — о, уже обе в штанах. — Скажи что-нибудь еще.

— Ты все-таки встал передо мной на колени. Не с кольцом, конечно, как хотелось бы, но встал. Мечты сбываются. Точно говорят, что надо четче формулировать свои желания. Впредь буду осторожнее, — я была уверена, что Лукьянов все же вытащит руку из штанов и таки треснет меня по лбу. Но, к моему удивлению, он не только не сделал этого, но еще и улыбнулся, закрыв глаза.

— Повезло же мне, что я пошел на похороны биохимички.

— А это сейчас сарказм или нет? Вот вообще не поняла.

— Не сарказм.

— Ммм… как мило, я тебя тоже люблю. О, кажется, скорая приехала. Я быстренько.

Правду говорят, что врачи — худшие пациенты. Мой Лукьянов — яркий тому пример.

— Я уже сказал куда отдает боль. В яйца. Сколько раз надо повторить? — вот сейчас ощущение, что Богдан и вовсе не болен. Уж слишком он зол.

— Он имел в ввиду, что боль отдает в scrotum и penis, — быстро добавляю я, пытаясь сгладить углы. — Он врач, заведующий отделения терапии, между прочим.

— Отвезите меня уже в больницу, если не в состоянии поставить капельницу. Рукожопы, — сказал он это тихо, но достаточно, чтобы услышал фельдшер и очень молоденькая врач.

— Богдан!

— Прошу прощения, рукоанусы.

А дальше начался или продолжился чистейший бред. Все-таки прав Лукьянов, реально рукожопы. К счастью, до больницы мы все же доехали. Живые. Пусть и порядком взвинченные.

* * *

Складываю продукты в пакет и, не мешкая, иду к выходу. Схватиться за ручку не успела. Вот уж не ожидала, что так быстро увижу Нику.

— Привет, — шепотом произносит она, проходя в гостиную. Следом за ней заходит Измайлов с клеткой в руках. Вот и моя Дося.

— Спасибо, что не забыли ее, ну и вернули, — забираю клетку.

— Как папа?

— Операция прошла удачно. Я как раз к нему иду. Пойдем вместе со мной. А тебе лучше не идти, — указываю взглядом на слегка, да ладно, чего уж там, хорошо побитого Ярослава. — Пока не идти.

— Я и не собирался. Он пока не готов к диалогу.

— Я тоже не пойду сейчас. Папе нельзя нервничать. Я хочу с тобой поговорить наедине. И кое-что отдать. Все время забываю. Пойдем в мою комнату, — все тем же шепотом произносит она.

Любопытной маленькой Анечке жуть как интересно, что хочет сказать Ника, да и вообще расспросить, когда она, черт возьми, успела сойтись с Измайловым, а вот взрослой Ане плевать. Ей хочется поскорее в больницу к голодному Лукьянову.

— Так, стоп, ты что делаешь? — растерянно бросаю я, наблюдая за тем, как Ника без разбора скидывает вещи в чемодан.

— Забираю вещи. Мы хотели провести вместе время до вашего приезда, но сейчас в этом нет смысла, — дико хриплым голосом проговорила Ника. Теперь понятно — заболела. — Я здесь больше не буду жить.

— То есть теперь ты вообще переезжаешь?!

— Да.

— Нет. Я тебе этого не дам. Твой отец меня после этого не то, что не поймет, он меня вообще из дома выгонит!

— Глупости. Ты же не дура, скажешь, что я уехала в твой отъезд. У меня к тебе просьба. Он сейчас ничего не поймет, будет давить на меня своим авторитетом, возрастом, возможно, правдивыми на первый взгляд вещами. Я так не хочу. Устала. Ты можешь оказать на него хоть какое-то влияние, я это точно знаю. Он любит тебя, поэтому у меня просьба. Когда он немного отойдет, пожалуйста, поговорим с ним. Как будто ты на моем месте. Ты же девочка, знаешь, что сказать. Я вот как раз на это не способна. Я — грубая и… вообще, — слушать вот такой Никин голос становится невыносимо. Уж очень жалостливо она выглядит. — Не получится у меня ничего ему объяснить. А Ярослава я к нему не подпущу, он дурак, не будет отбиваться. А папа пока только помахать кулаками хочет.

— И что я должна ему сказать?!

— Не знаю. Что угодно, чтобы он принял то, что мы вместе.

— Да когда вы вообще успели это «вместе»? Ты же все время сидишь дома!

— Каждый видит то, что хочет видеть. Мы… мы недавно вместе.

— Один день? — саркастично бросаю я.

— Нет. Пару месяцев. Это неважно.

— Важно! Ты через пару месяцев переезжаешь к мужчине, который годится тебе в отцы. И который, между прочим, встречался с твоей матерью.

— Фу. Не разочаровывай меня. Ты переехала к папе через меньшее количество времени. У вас разница в возрасте на четыре года меньше, чем у нас. Ты встречалась с Егором, точно так же, как и мой Измайлов с моей матерью. Не было там ничего. Не было, — по слогам хрипло произносит Ника. — У нас почти одинаковые исходные данные, так что не надо мне втирать какая я плохая и какое хреновое будущее меня ждет. Папу я еще могу понять, но не тебя, — черт возьми, исходные данные с виду действительно пипец как похожи. — Я эгоистично хочу быть счастливой. Даже если это будет недолго. Не надо меня осуждать.

— Я тебя не осуждаю, просто это… блин. Тебе всего восемнадцать, я хотя бы старше.

— Зато у меня срок побольше.

— Какой срок?

— Изготовления, — смеется и тут же заходится в кашле. — Шутка. Любви, конечно. Десятилетний юбилей, — о мой Бог, это даже не пипец, а настоящий здец!

— Охренеть… ты хоть не ляпни это своему папе. Он еще и посадит твоего Измайлова за совращение малолетки!

— Не за что его сажать. Любовь и секс — это разные вещи. Держи, пока снова не забыла. Он давно уже готов, но я все забывала. Не до этого было, — протягивает мне картину в рамке, на которой изображена совершенно точно — я. Надо сказать, не страшилка, а красотка.

— Почему я здесь такая красивая?

— А какая должна быть?

— Страшная.

— Да нет, рисовала с оригинала.

— Супер, — обескураженно произношу я. — Не думала, что ты так красиво рисуешь.

— Да, и успокой папу, если меня бросит Измайлов, а, по папиным прогнозам, он, конечно же, меня бросит, я не вернусь домой и слезы с соплями он мне подтирать не будет. Я сниму квартиру и буду зарабатывать на том, что прекрасно умею.

— Боже, откуда столько самоуверенности?

— Это не самоуверенность, а констатация фактов. Я буду тебе звонить, если ты не против. И когда ты почувствуешь, что уже можно, я приду и поговорю с папой. Только погори с ним, ну хоть немного. Хорошо?

— Ничего хорошего, но я постараюсь.

— Тогда можешь идти, а я пока соберусь. Мне много чего надо забрать.

— Ага, — мямлю в ответ. И только у самого выхода все же решаюсь. — Слушай, я понимаю, как это звучит, но… у тебя же даже мамы толком не было. Короче… ты же предохраняешься? — молчит, смотря в одну точку. — Не надо делать Богдана дедушкой раньше, чем снова папой. Пожалуйста.

— В ближайшее время мне никто не даст стать мамой, даже если я сильно захочу. Так что у тебя есть фора лет в пять.

— Ну прям супер, — застываю, смотря на то, как Ника спешно скидывает вещи. Черт, мечты сбываются. Я же мечтала жить с Богданом вдвоем. Вот только почему-то становится страшно от того, что может случиться с этой девчонкой. Разгребать ведь потом моему Богдану.

— Не надо здесь стоять. Иди к папе, Аня.

— Уже.

* * *

Иду по коридору и понимаю, что мне страшно. Несмотря на то, что операция вроде как прошла успешно, все равно гложет червячок сомнения. Все-таки в праздники в больницу попадать крайне нежелательно. Что там эскулапы наворотили в Лукьянове фиг знает. Да еще и больница незнакомая. Тихонько открываю дверь в палату. Бледненький, несчастный и, кажется, сто лет его не видела. Не идет ему быть больным, ой, как не идет. Сразу пожалеть охота.

— Наконец-то ты пришла, — ох ты ж, Боже ж мой. А может и идет ему болеть.

— И вкусненького принесла, — целую чуть обросшего за пару дней Богдана. — Колюченький.

— Не до красоты сейчас.

— Больно, да?

— Уже нормально. Сядь, вон там стул, — сажусь рядом с Лукьяновым, осматривая его с головы до ног. Рука сама тянется к одеялу. Голенький.

— Бедненький мой. А что сейчас болит? Писечка? Ну что ты так на меня смотришь? Катетеры же мужчинам больно ставить. А тебе там вообще ковырялись или как удаляют камни из мочеточника?

— Погугли. И нет, писечка не болит. Но эго пострадало. Мне стент, кстати, поставили. Пока он стоит — сексом заниматься нельзя.

— Батюшки, ужас какой. Но ты все равно меня затрахаешь занудством за эти… сколько, кстати, дней?

— Три недели.

— Пипец! А хотя все нормально. Это будет прекрасная проверка нашим чувствам.

— Мне не надо ничего проверять. Я на больняке. Цебер будет замом. Возьми отпуск за свой счет, я ей сказал, без проблем подпишет.

— А зачем мне отпуск? — осторожно интересуюсь я.

— Чтобы я трахал тебе мозг, для чего же еще, — ничуть не задумываясь, бросает Лукьянов, осматривая пакет.

— А, точно, как я могла забыть. Что сделать, чтобы тебе стало легче?

— Драники.

— Принести сюда драники?

— Нет, конечно, они остынут и будут невкусными. Через два дня выпишусь, тогда и сделаешь.

— Окей, сделаю. Ты уже немножечко остыл? — осторожно интересуюсь я.

— Я не нагревался, — грубо бросает Богдан, с остервенением пережевывая банан. — Ника в доме не появлялась?

— Нет, — уверенно вру я, проводя по его волосам. — Сука, он же тварь — тоже нет.

— Отлично. Хорошо, когда у людей полное взаимопонимание.

— Ага, — киваю как дурочка в ответ, улыбаясь в тридцать два зуба. Все у нас будет хорошо. Пусть со временем, но все обязательно будет.