Глава 2

Сколько себя помню, меня всегда бросает в жар, когда я волнуюсь или чего-то боюсь. Кожа лица и шеи покрывается красными дебильными пятнами, выдающими мое состояние с головой. Сейчас же, смотря в упор на этого мужчину, у меня в прямом смысле слова леденеют пальцы рук. Тело сковывает не пойми откуда взявшийся холод, что подтверждается мурашками по коже. Мне отнюдь не жарко, я превращаюсь в сосульку. Папа всегда учил меня смотреть человеку в глаза — это показатель того, что я неслабая. Надо признать, выходило у меня это не всегда. Правда сейчас, когда мне, напротив, стоило бы опустить взгляд в пол, я смотрю в упор на мужчину, которого не только умудрилась ударить в пах, но и скомпрометировать перед возможной женой или девушкой. Вид у него — говорящий, примерно такой: ты попала, деточка. Самое удивительное, что он не делает ничего такого, чего можно было бы испугаться. Он не клацает зубами, не проводит ребром ладони по шее, имитируя мое убийство. От него просто веет уверенностью. Такие мужчины в принципе нравятся женщинам. Однако мне офигеть как страшно.

Не знаю сколько времени мы смотрим вот так неотрывно друг на друга. В момент, когда мужчина, имя которого я так и не знаю, начинает совершать какие-то странные движения указательными пальцами в мою сторону, напоминающие скорее трение, меня конкретно передергивает. Что это за пошлость такая? Он не только продолжает тереть свои пальцы, направляя их на меня, но и демонстративно подмигивает мне. И вот тут все, я сдалась. Взгляд в пол и скрещенные на груди руки. Ну и молитва. Благо, их я знаю достаточно, дабы скрасить оставшееся время «пятиминутки», в реале длящуюся целую вечность.

— В четверг, в первой половине дня к нам едет ревизор, — чуть насмешливо произносит мужчина. Не трудно догадаться какой именно. — К счастью, это не Летучая и ее аналоги, в белых перчатках пыль проверять не будут, но ее все же придется вытереть, особенно там, где трехсантиметровые, а то и больше, залежи, — отрываю взгляд от пола и машинально поднимаю голову на говорящего. — У вас, кстати, на шкафу примерно трехсантиметровая, — переводит взгляд на сидящего рядом врача. — Всех своих пациентов предупредить, чтобы в четверг не курили, убрали чашки и еду с полок. Подоконники освободить. В холодильнике все продукты подписать — имя, число. Навести полный порядок в двух ординаторских. Залежавшуюся ничейную обувь выбросить. Лишнюю макулатуру — аналогично. Лекарств в ординаторской быть не должно, неважно, что они от медпредов. Вера Константиновна, — переводит взгляд на пышечку. — С вами мы отдельно поговорим, но порядок в процедурных можно наводить уже сейчас. Ну и всех медсестер введите в курс дела, пожалуйста, — понятно, значит она и есть старшая медсестра. — Теперь о сложном: к четвергу в коридоре не должно быть ни одного больного. На данный момент поступило шестнадцать новеньких, — перебирает в руках истории болезни. — Итого на завтра выписка минимум тридцатка, чтобы разгрузить коридор до четверга. В ВИП-палаты, если они будут свободны, можно запихнуть коридорных на время проверки. Но это не больше шести человек. Так что выписка по максимуму. Вопросы есть, коллеги? — молчание. — Ну раз нет, то за работу. Ах, да, забыл про немаловажную вещь. К четвергу придется всем провести доверительные беседы с тараканами в курируемых вами палатах. И уговорить стасиков всеми правдами и неправдами не вылезать из своих скромных убежищ во время проверки, — судя по реакции окружающих, им весело, по крайней мере тихие смешки это подтверждают. Мне же совершенно не смешно. Тараканы?! В современном мире есть тараканы? Что за фигня?! — Ну все. Всем на конференцию, а малышам, — переводит взгляд на нас четверых. — Ждать меня здесь.

Ни жива, ни мертва. Кажется, именно так я себя чувствую, когда врачи поднимаются с мест. Зажмуриваю глаза, дабы не видеть происходящее, и только спустя несколько секунд распахиваю их, когда мое плечо едва заметно сжимают.

— Не стойте, малыши. Присаживайтесь на диван, — обращается к нам четверым мой палач, но смотрит исключительно мне в лицо. А я только сейчас замечаю, что у него еще и имеется щетина недельной давности. Ненавижу волосатых мужиков. Растительность на лице идет только моему папе. Да и то, я не слишком уж и за. Надо признать, что Егору я бы тоже побрила лицо. Но это только тогда, когда мы начнем встречаться. О Господи, о чем я думаю? Идиотина. — Подготовьте пока свои дневники практики, наденьте бейджики, а если таковых не имеется, найдите, — улыбаясь, произносит мужчина, подталкивая меня в сторону дивана, и направляется к выходу. Это что, он все время держал руку на моем плече?

На ватных ногах подхожу к дивану и сажусь на него. Ужас. Весь в пружинах.

— Сейчас достану всем бейджики, — с энтузиазмом произносит Степа и выходит из кабинета.

— Ань, ты чего такая бледная? — заботливо интересуется Егор. Так, стоп, Егор?!

— Плохо ночью спала. А вообще страшно.

— Страшно?

— Да. Заведующий… мне кажется, он злой.

— Лукьянов-то? Нет. Ни капли. С характером, но не злой, — приобнимает меня за плечо Егор. Да что за фигня такая? Чего ты раньше меня не трогал? Нашел, блин, подходящий момент. — Надеюсь, я попаду к нему, — перевожу взгляд со своих рук на Егора. Ну уж нет, дорогой. Я из-за тебя пошла в эту клоаку, но попасть еще к этому товарищу из-за тебя — шиш тебе. Любовь — любовью, а мне мои нервы дороже.

Момент, когда Степа принес всем бейджики и даже надел один на меня, я тупо не помню. Мне мешал мандраж. И застрявшая в горле слюна. Ровно через семнадцать минут в ординаторскую вернулись двое врачей и… заведующий.

— Итак, мальчики и девочки. Ты, — указывает в сторону Степы. — Идешь к Елене Геннадьевне. Ты, — обводит взглядом Яну. — Идешь к Виктору Алексеевичу, — делает пометку у себя в ежедневнике. — Ты, — делает паузу, рассматривая бейджик Егора. Могу поклясться, что он хочет улыбнуться, но держится. — Идешь к Церберу.

— В смысле к Церберу?

— В прямом.

— Я… к вам хочу.

— А я тебя не хочу, Егор Викторович. Так что тебе — к Церберу Алевтине Николаевне.

— Ты, Анна Михайловна, — приподнимает указательным пальцем мой бейджик.

— К Церберу можно? — перебиваю его я несвойственным мне голосом, наконец проглотив застрявшую в горле слюну.

— Можно, — улыбаясь, произносит он, от чего я выдыхаю с невероятным облегчением. — Но не нужно. Кстати, правильно фамилия звучит Цебер. Не перепутайте. Ты будешь проходить практику у меня, — кажется, мое сердце точно пропустило удары. Но я определенно жива. — Ну все, малыши, все по коням. Иди за мной, — подталкивает меня легонько под поясницу.

На ватных ногах иду к двери и, только выйдя из ординаторской, понимаю, что не смогу. Тупо не смогу остаться с ним наедине. Он мне отомстит по всем фронтам! Встала как вкопанная, подняв на него голову.

— Чего стоим?

— Я не могу.

— Что не можешь?

— То не могу, — каким-то кряхтящим голосом произнесла я.

— Не напрягайся так. Я тебе дам слабительное, если не можешь.

— Не смешно.

— Конечно, не смешно. Запор — вообще серьезная вещь. Давай, давай, живее передвигай ножками. Хотя, это проблематично на таких каблуках, — вновь подталкивает меня под поясницу.

Ровняется со мной, и мы идем почти параллельно друг к другу. Проходим около сестринского поста и через несколько мгновений оказываемся у его кабинета. Он открывает дверь, пропуская меня внутрь, а у меня ступор. Впиваюсь взглядом в его бейджик: Лукьянов Богдан Владимирович.

— Я долго буду ждать пока ты соизволишь войти внутрь?

— Долго.

— Да чего ты боишься? Не съем я тебя, ты не в моем вкусе. Я помясистее люблю. Только попробую, — поднимаю взгляд на его лицо. — Надкушу.

— Мама…

— Мама? — переспрашивает он.

— Мама.

— Мама? — приподнимает бровь, не скрывая улыбки. — Что с ней?

— У меня… больная мама, — Господи, что я несу?!

— Чем болеет? — настойчиво подталкивает меня внутрь кабинета.

— Чем только не болеет.

— Тяжело?

— Да.

— Так чем? — не унимается он, присаживаясь за рабочий стол.

— Последствия…. болезни Лайма.

— Необратимые изменения головного мозга?

— Полу…обратимые.

— Ясно. Садись, — переводит взгляд на маленький диван напротив стола. — А папа?

— Что папа?

— Болеет?

— Да. Есть немного.

— А у него что?

— Тоже болезнь Лайма, но последствий меньше, — говорю, как заведенная, усаживаясь на диван. Вот меня, судя по произнесенному мной бреду, точно клещ укусил.

— Как их так обоих сразу?

— Грибы пошли собирать.

— Грибники значит?

— Да.

— А ты?

— Тоже, грибница, — киваю, наблюдая за тем, как он открывает ежедневник.

— Думаю, правильно все же грибник. Как и врач. Не имеет пола. Ничего не хочешь мне сказать, Анна? — переводит на меня взгляд.

— Анна, которая ударила вас в пах, скомпрометировала перед женой или девушкой точно ничего не хочет сказать, но мне за нее придется говорить.

— Ааа, понятно. У тебя шизофрения.

— Никогда бы не подумала, что это скажу, но мне бы хотелось, чтобы она у меня была. Но нет, у меня ее нет. Просто какая-то темная часть меня, совершенно неконтролируемо подняла мое колено вверх и ударила вас в пах, — закидываю ногу на ногу. А чего мне, собственно, уже бояться? Ну не убьет же он меня. — Ну ладно, не темная часть меня, а просто я. Это все из-за того, что вы схватили меня за руку. Извините. Я, правда, не хотела. Как и в гипермаркете. Я не планировала подставлять вас перед вашей дамой, просто я первая потянулась к торту. Клянусь вам. Но меня сзади ударили тележкой, и я отвлекалась. А потом вы схватили мой «Захер». Вам не понять, просто мне он очень был нужен. Это как человеку в пустыне нужна вода. Понимаете? — на одном дыхании произношу я, устремляя на него взгляд. — Ну простите меня. Давайте я куплю вам торт. И перед девушкой извинюсь. Я что-нибудь придумаю.

— Не перед кем извиняться, это была моя двоюродная сестра, так что ты меня не скомпрометировала. Просто мне не хотелось идти к ней на ужин.

— Да? Ой, какое облегчение. А браслет… хотите я скажу Лиле, чтобы она его вернула?

— А дальше что? Раскопаете гроб? Ну окей, копайте. Затем надевайте на Геннадьевну.

— Думаете, не возвращать?

— Уверен, что нет. Тебе с маникюром будет сложно копать землю, — а вот сейчас я четко поняла, что при всем своем спокойствии в мою сторону — я его раздражаю. Сначала про каблуки сказал, теперь про ногти.

— Наш конфликт исчерпан или вы будете надо мной издеваться?

— Я еще не над кем в своей жизни не издевался, и ты не станешь исключением, Анна. Но нет, наш с тобой, как ты назвала, конфликт не исчерпан. Хотя я безусловно принимаю твои извинения. Больше ты ни за что не хочешь извиниться?

— Да вроде бы нет, — хмурю лоб, реально не понимая, что он от меня хочет. — Если вы про то, что я украла торт, не заплатив за него, то я сегодня собиралась это сделать. Ну и штраф, если полагается.

— Ясно. Значит все с извинениями?

— Да.

— Хорошо. Но у нас с тобой все же есть, как минимум, еще одно нерешенное дело. Понимаешь о чем я говорю?

— Нет, — после длительной паузы наконец произношу я. — Ну хоть намекните, я не блондинка, пойму.

— Да. Ты не блондинка, но почему-то упорно мне на нее смахиваешь. Намек, значит? Вроде уже намекал в ординаторской.

— Ну намекните еще раз, будем считать, что я — тугодум.

— Хорошо, что сразу призналась, — берет ручку и что-то пишет в ежедневнике. — Под пунктом номером один теперь значится тугодум.

— Пункты?!

— Да, всем студентам, с которыми я работаю, я составляю характеристику, чтобы потом подбирать индивидуальный стиль работы.

— Очень интересно. Однако вычеркните тугодума. Я не такая.

— Время покажет. Пока просто поставлю знак вопроса напротив тугодума. Намек значит хочешь.

— Я бы сказала, что хочу домой или к Церберу… Цеберу. Но давайте хотя бы намек.

Вместо намека, Богдан, отчество которого вылетело из моей головы, снова что-то пишет в ежедневнике.

— Сейчас был пункт номер два?

— Да.

— А что написали?

— Тебе лучше не знать. Итак, намек, Анна, — я ожидала намек в виде слов, но уж точно не то, что этот мужик вновь начнет тереть друг о друга свои указательные пальцы. Чертов извращенец! Ну это ж надо так попасть! Это он мне вот такое незавершенное дело предлагает?

— Вот этого у нас с вами точно не будет. А еще один такой намек, я запишу это на камеру и пожалуюсь в деканат. Если вы думаете, что вы заведующий и вам все можно, то нет, не на ту напали. Вот это, — аналогично тру указательные пальцы друг о друга. — Я с вами делать не буду ни за какие блага и прощения, — уверенно произношу я, наблюдая за тем, как Лукьянов улыбается. Сейчас понимаю, что фамилия эта ему подходит идеально. Какой-то он, какой-то… Лукьянов.

— Так уже было, — вполне серьезно произносит он. — Без благ и прощений.

— Да неужели? Я бы это безусловно запомнила.

— Но судя по камерам, ты и не запомнила. Вероятнее всего, в состоянии шока. Такое бывает, когда убегаешь с места преступления. Пусть в твоем случае и не такого тяжкого.

Мне хватило нескольких секунд, чтобы сопоставить его слова.

— Машина, которую я повредила — ваша? — наконец произнесла я, шумно сглотнув.

— Моя.

Мне кажется или над ухом я слышу похоронный марш?