Глава 7

Дико холодно. Так холодно, что меня начинает колотить. Снова мама открыла мне окно на ночь. Все ей мало свежего воздуха. Ну вот зачем? Пытаюсь нащупать руками одеяло, но ничего не выходит. Руки как будто не мои. Я их не чувствую. Они словно ватные. Блин, неужели я опять отлежала ладони? Обе?! От отчаяния хочется выть. Что, собственно, я и делаю, судя по раздающемуся звуку. Хлопок двери и я облегченно выдыхаю — мама.

— Мам, закрой окно. Холодддно.

Последняя попытка натянуть на себя непослушными руками одеяло заканчивается тем, что я выхожу из полудрема, но… от ударов по щекам. Не сказать, что удары болезненные, но отрезвляющие. Такие, что я моментально открываю глаза. Что за чертовщина?

— Оставь мою мочалку в покое. И я, к счастью, не твоя мама, у которой тяжелые последствия после болезни Лайма.

— Какую мочалку? Это мое одеяло, — охрипшим, совершенно незнакомым мне голосом произношу я, пытаясь сфокусировать взгляд на…на…Лукьянове. Несмотря на головокружение, озноб и раздражающую воду, которая льется на меня из душевой лейки, недавние события врезаются в мое сознание. Боже, какой позор. Ужас. Я у него дома. Изгадила всю кровать, а сейчас сижу на бортике ванной кое-как облокотившись спиной о холодный кафель, полуголая и совершенно без сил.

— Выключите воду. Мне очень холодддно.

Воду Лукьянов, как ни странно, выключает и подает мне бутылку.

— Пей. До дна.

— Я не хочу. Мне холодддно. Дайте одеяло.

— Я сказал пей. До дна. Залпом. Иначе волью все сам. Только потом на твоих щеках будут синяки, что никакой пудрой не замажешь.

— Я не пользуюсь пудрой.

— Заткнись и пей, — зло бросает он.

— Не могу. Руки. Я их не чувствую. Может меня парализовало?

— Тогда будешь на пару с мамой лежать. Она после болезни Лайма, ты после отравления не пойми чем.

— Хватит.

— Вот именно, что хватит болтать. Давай глотай, — обхватывает мой подбородок и буквально заливает в меня отвратительную на вкус жидкость.

— Я больше не могу.

— Можешь, — не взирая на мои протесты, продолжает вливать в меня содержимое бутылки до тех пор, пока я не начинаю кашлять. Но стоило мне только это прекратить, как он снова продолжил.

— Я сейчас ло…ллопну.

— Мочевой пузырь тебе на что? Давай, осталось чуть-чуть.

Кое-как вливает в меня остаток и наконец отпускает мой подбородок.

— А что, если меня правда парализовало?! Ведь опьянение происходит не так. Должно же быть легко и хорошо? Да?

— Ты меня спрашиваешь? Я пью мало и точно не до такого состояния. Сколько ты выпила и что?

— Я не знаю. Кажется, виски. И коктейль. Вроде как. Я никогда не пила.

— Да, да. Отличница, никогда не врала, не пила и матом не ругалась. Забыл, еще и девственница, читающая молитвы. Все перечислил? — насмешливо бросает Лукьянов. А меня вдруг такая злость взяла. Ведь кроме матов и вранья, правда же все. Да и то, матом я ругаюсь крайне редко. Ну ведь правда. Я неплохой человек. — Забыл сказать, ты, наверное, еще кровь сдаешь, детишкам и животным помогаешь.

— Да пошел ты. Кккозел.

— О, есть эффект. Только давай так: а не пошли бы вы в задницу, Богдан Владимирович.

Не знаю, что на меня находит, вместо ответа я поднимаю вверх средний палец. И, несмотря на неподобающее действие с моей стороны, я дико рада тому, что у меня задвигались пальцы!

— Вот видишь, ты не парализована, Анна Михайловна. Правда, если еще раз покажешь мне этот палец, тебе будет плохо.

После произнесенного «плохо» к горлу подкатывает волна тошноты. Так, что в следующий момент я вновь извергаю содержимое желудка. И если бы не Лукьянов, вовремя ухвативший меня за плечо, я бы рухнула на колени. Отлично, теперь и он залез в ванну.

— Давай извергай все, не стесняйся. Я тебя держу, — беззлобно произносит он, удерживая одной рукой мои мокрые волосы.

Не знаю сколько времени я делаю такие позорные вещи при этом мужике. В какой-то момент, мне становится все равно. Мне очень, очень плохо. Руки начинает трясти. Голова — не моя. Господи, от чего так плохо?

— У тебя что-то болит? — врывается в мое сознание уже знакомый голос.

— Ннет, — качаю головой, откидывая ее на кафель. Закрываю глаза.

— А почему тогда подвываешь?

— Плохо. Потому что мне очень плохо, — повторяю я, пытаясь поднять с колен руки и прикрыться, но руки почти не слушаются. — И сил нет. Совсем. Мне страшно. Я не могу поднять руки. Не могу прикрыться.

— Да можешь не прикрываться, грудь у тебя нормальная, — включает воду. — И белье целое, без дырок. Даже комплект цельный. Кружевной. Кто-то, видимо, настраивался на секс, а вышли… помидоры. А я думал, что все съеденные тобой овощи ты мне оставила на кровати.

— Какой же вы козел.

— Прощаю «козла», только потому что тебе плохо. Утром будешь просить прощение.

— До утра я не доживу, — бормочу я.

— Да прям. Скоро полегчает, — вновь поливает меня водой.

— Мне кажется, я теряю сознание.

— Ты точно ничего не употребляла кроме того, что тебе налили? Аня!

— Нет. Я никогда не пила, может поэтому мне так плохо?

— Черт, сейчас я даже поверил тебе. Наверное, старею.

— Вы, конечно, старый, но не настолько, чтобы…, — договорить я не смогла, просто потому что в этот момент поняла, что теряю сознание. И если бы не хлопок по щеке, точно бы отрубилась.

— Больно!

— Ну было бы странно, если бы тебе понравилось.

В следующий момент, Лукьянов поливает мой затылок и лицо реально холодной водой, так что я прихожу в себя.

— Ааа, ты больной что ли? Чо ты творишь?

— Ну вот — полегчало, раз бьешься.

Сама не заметила, как подняла руки.

— Всю рвоту с твоих волос я смыл. Дальше ты снимаешь с себя белье, и я даю тебе халат. В мокром белье на кровать не пущу.

— Я не смогу.

— Значит его сниму я.

— Да прям щас. Вы и так видели то, что вам не полагается.

— Приступы целомудрия оставь для кого-нибудь другого. Давай раздевайся.

Не знаю в какой момент мне стало немного лучше. Тогда, когда Лукьянов вышел из ванной или в момент, когда у меня получилось приподняться с бортика ванны и стянуть с себя трусы. Я не парализована, это просто дикая слабость. С лифчиком все оказалось труднее. Он никак не хотел поддаваться.

— Он расстегивается спереди, — резко поднимаю голову на стоящего с полотенцем Лукьянова.

— Вон отсюда! — вскрикиваю я, сама не узнавая свой звонкий голос. Хорошо хоть трусы лежат на бедрах, прикрывая меня.

— Ты часом не забыла, что находишься в моем доме?

— Тогда отвернитесь!

Лукьянов задергивает шторку, я же расстегиваю лифчик, застежка которого действительно располагается спереди.

Подставляю лицо под струи воды и, опершись рукой о стену, пытаюсь встать.

— Подайте, пожалуйста, полотенце.

На удивление шторку мне никто не отодвинул и не опозорил. Я схватила одной рукой протянутое полотенце и быстро притянула к себе. А в следующий момент Лукьянов таки открыл шторку.

— Давай не дури, — грубо пресекает мои попытки обернуться полотенцем и сам своими лапами затягивает его сзади. Зажмуриваю глаза, когда понимаю, что он поднимает меня на руки. В этот момент меня снова дико затошнило, так, что я забыла о том, что Лукьянов несет меня на руках.

Он укладывает меня на постель и тут же бросает рядом со мной белый махровый халат.

— Закрывай свои сокровища. У тебя на все максимум три минуты.

Не знаю, что меня больше удивило. То, что постель застелена новым бельем или то, что он не стал меня позорить переодеванием при нем.

* * *

— А что там? — указываю взглядом на капельницу.

— Крысиный яд и физраствор, — спокойно отвечает Лукьянов, обрабатывая мою кожу спиртом. Козел. Однако этот самый козел попадает в вену с первого раза, а не ковыряется в ней как некоторые. А чего уж греха таить, вены у меня никудышные.

— И все же?

— Ты ж все равно ничего не знаешь, Ань. Тут даже троллить тебя не надо.

— Вы сейчас признались, что троллили меня?

— Ну разве что немного.

— Откуда у вас штатив для капельницы дома?

— От верблюда.

— Вы думаете, в стакане что-то могло быть кроме алкоголя? — не унимаюсь я в попытке разговорить его.

— Возможно.

— А кто вам Егор?

— Третья вода на киселе.

— А если точнее?

— Троюродный племянник, — спокойно отвечает Лукьянов, откинувшись в кресле.

— А где он?

— Видимо, поехал дальше бухать. А ты не подскажешь, почему бабы такие дуры? — резко меняет тему, уставившись на меня.

— Думаю, это вам подскажут бабы и дуры, — и когда я произнесла «дуры» у меня резко закружилась голова и, если бы не мое лежачее положение, я бы точно рухнула. Да что со мной происходит? Голова едет. И, кажется, я опять теряю сознание. Лицо моментально покрывается холодным потом. Мне нечем дышать. А в следующий момент я получаю очередной хлопок по щеке.

— Зачем вы меня бьете?

— Я не бью, а привожу в чувство.

— Когда я приду в себя, я отобью вам щеки так же, как и вы мне. Я помню уже трижды. А если у меня будет синяк, папа вас убьет.

— А папа-то где сейчас? Знает вообще, что дочура наклюкалась и, возможно, нажралась какой-то дряни в незнакомом доме? Ой, подожди, он же на отдыхе. Или все же лежит и лечится после болезни Лайма?

— Отдыхает после болезни Лайма.

— Ишь какой хитрый пенсионер. Мне действительно стоит бояться грибника, которого укусил энцефалитный клещ, а ему хоть бы хны.

— Бойтесь, бойтесь.

— Боюсь, боюсь. Пойду помолюсь. Отче наш, что там дальше?

— Вы отвратительный человек. Врач может и хороший, но человек… нехороший.

— Истину глаголешь, дочь моя. А теперь закрой рот.

— Я смотрела видео, как после какого-то алкогольного напитка, девушка осталась инвалидом. Ни говорить, ни ходить нормально не могла.

— Ну говоришь ты замечательно. И много. Как типичная баба. Трещишь и трещишь.

— Мужчины еще большее трепло, чем женщины. Сплетники, перебирающие женщинам кости.

— Не могу не признать, что доля истины в твоих словах есть. А вообще не паникуй. После капельницы должно стать легче. Возможно, тебе действительно никто ничего не подсыпал. Может такая реакция на алкоголь, если ты и вправду раньше ничего не пила. А может результат смешения напитков. Ладно, капайся, а я в душ.

— А если…

— Без если. Лоток для рвоты около тебя. Я скоро вернусь.

— Спасибо, — совершенно серьезно произнесла я, закрыв глаза.

* * *

Никогда бы не подумала, что после такого — я смогу проснуться живой и… вполне себе нормальной. Руки и ноги двигаются. Голова тоже соображает. И кровь прекрасно приливает к щекам, стоит только вспомнить события прошлой ночи. Лукьянов точно спал со мной на одной кровати. Я хорошо помню, как он постоянно склонял мою голову на бок. Боже, какой позор… как я так могла? За что мне это все?

Встаю с кровати и иду по памяти в ванную. Быстро умываюсь и забираю с сушилки белье вместе с платьем. Еще один позор на мою голову. Перевожу взгляд на часы — без пятнадцати семь. Удивительно, как я проснулась в такую рань сама после того, что было. Может все дело в волшебной капельнице? Спускаюсь вниз на поиски своей сумочки, но так ее и не найдя, стала искать хозяина. Вот только в доме никого не оказалось. Ни Егора, ни Лукьянова. Что за фигня? Подхожу к окну и застываю. Лукьянов, в одних штанах с абсолютно обнаженным торсом, отжимается на турнике. Рядом с ним сидит собака, издалека напоминающая лабрадора, активно смотрящая на… хозяина? А где была вчера собака? Чушь какая-то. У меня галлюцинации? Да вроде бы нет. С другой стороны, нормальные люди столько не отжимаются.

Офигеть, неужели такие тела бывают в реале? Мда… К чему тут лукавить, звание «мистер торс» получает «старикашка» по фамилии Лукьянов. Это не стероидный качок из рекламы, это… это… ну очень красивое тело. Собака, видать со мной согласна. Так пялится на Лукьянова, что облизывается и виляет хвостом. Хотя, наверное, в отличии от меня, просто верно ждет своего хозяина. А вообще куси его, собачка. Куси.

— Фас. Откуси у него кусок мышцы за мои отбитые щеки. Давай, жри его.

Не сожрала. И не укусила. Только лишь взглядом прошлась, когда Лукьянов спрыгнул с турника. А вот я вовремя не успела отвернуться. Очередной позор! Ведь обязательно что-нибудь скажет.

— Как ты себя чувствуешь? — без приветствий начинает он, вытирая полотенцем лицо. Черт возьми, это не галлюцинации, у него реально офигеть какое красивое тело. Какие мыщцы. А какие вены на руках…

— Нормально. Спасибо, что помогли, — как можно небрежнее отвечаю я, пытаясь сглотнуть скопившуюся слюну. Не хватает мне еще восхищаться красотой его тела. Фу, блин, как низко я пала. — Я вас там куда-то посылала, и точно помню, что показывала средний палец.

— И козлом назвала.

— Да. И козлом. Извините. Я была не права. Просто вы…

— Козел.

— Ну вот зачем вы сейчас снова начинаете?!

— Что? — спокойно отвечает Лукьянов, ничуть не скрывая улыбку.

— Ничего. Хватит, пожалуйста. Я вам оплачу ремонт машины, как только родители вернутся. Куплю вам новое постельное белье и подушку. Просто… просто, я оставлю вам свой номер, и вы мне пришлете сумму, которую я вам должна за все это. Я не хочу ехать с вами в автосалон. И… пожалуйста, давайте больше никогда не видеться. Простите меня за все. Кем бы вы меня не считали — я не такая… блин. Да, я врала про родителей. Но вы это и так поняли. Все врут. Я не ангел, но я реально никогда не пила и то, что случилось вчера — для меня это… ну просто… полная ж… полный попец.

— Все сказала?

— Не все. Мысли сложно собрать в кучу.

— Было бы что там собирать в кучу. Сейчас заканчивай думать. Иди на кухню и приготовь мне завтрак. Омлет из четырех яиц. Добавь туда сыр, помидоры, зелень и ветчину. Молоко не добавляй. Себе бери из холодильника, что хочешь. Любишь омлет — делай себе тоже. Фразу про то, что «я не завтракаю или не хочу есть» — не произноси. Голодной ты отсюда не уйдешь.

— Готовить вам завтрак? Я?

— Я твою блевотину с кровати убирал. Трусы твои вместе с платьем в машинку закинул. Остальное перечислять не буду. Ты мне тут будешь нос воротить от приготовления завтрака?

– Я не ворочу. Просто…

— Живо на кухню. У тебя на все есть пятнадцать минут. Совсем обнаглевшие девки пошли, — бурчит себе под нос.

— Я не девка! — крикнула вдогонку.

— Рот на замок. И не пересоли мне омлет. И да, — перекидывает полотенце на плечо. — Вспоминай пока готовишь — мышцы. В том числе их латинские названия. За завтраком будешь про них рассказывать. Не про все, конечно, а только про те, на которые ты пускала слюни, при виде моего обнаженного верха. И еще забыл, плюнешь мне в омлет — на пятую точку больше не сядешь.