20

В судьбе каждого инквизитора есть ведьма,

которую он оставил в живых...

Ресторан Версаль пестрил огнями. Куча машин была припаркована у обочины. Адам провез нас мимо длинного ряда автомобилей к самому входу и остановился.

Самсонов вышел в глубокой задумчивости сделал пару шагов к двери, а потом будто вспомнив о чем-то не столь важном коротко повернулся и махнул рукой, чтобы шла за ним.

Его показная грубость разбавила мою кровь злостью, и я не сдвинулась с места, только руки на груди скрестила, потому что вдруг осознала, какая с рядом с ним беззащитная. В этой ситуации и в любой другой. Капризничать глупо, но не капризничать, значит лишиться последних крупиц самоуважения.

– Сюда иди, – раздражаясь рявкнул. Ощутила, как щека заалела от взгляда Адама через зеркало заднего вида. – Кристина, – и будто прочитав все мои мысли и поняв смысл протеста, он подлил масла в огонь и грубо выдал. – Рядом.

Мои глаза расширились от удивления и даже шока. Самсонов повел уголком губ в намеке на издевательскую улыбку и даже не скрывая удовольствия за возможность показательно меня выпороть развернулся и подошел к машине. Сзади нас в очереди к подъезду в ресторан собирались машины. Один смельчак даже посигналил, но никто не заметил этого. Взгляды всех присутствующих были прикованы к Самсонову и мне – девушке-самоубийце, которая посмела ослушаться Его величество.

– Оглохла? – спросил тихо. Слишком тихо для человека, чей приказ не выполнили.

– Я не шавка, – произнесла и задрала подбородок. Отвернулась.

Услышала короткий смешок, сорвавшийся с губ Давида.

– Ты, Кристина, – нарочито медленно протянул руку и подцепил мой подбородок, разворачивая меня к себе лицом. Его пальцы были горячими и жесткими, такими, как и запомнила. И от осознания, что его прикосновение не вызывает отторжения, а лишь заставляет внутренне заурчать от удовольствия, я сама себе стала противна. – Будешь той, кем я прикажу тебе быть.

Жесткие слова заставили стиснуть челюсть.

– Шавкой, подстилкой, покорной рабыней…

Ударила. Ладонь пронзили сотни иголочек, голова Самсонова дернулась, он стиснул зубы. Его щека начала медленно алеть точно так же, как мое лицо. Я тяжело дышала, масштабы катастрофы, которая сейчас разрастется начали доходить до меня, и я почти пожалела о содеянном.

Взгляд Самсонова превратился в одну поглощающую тьму, только она не сулила ничего хорошего как это бывало, когда он возбужден. Эта тьма укрывала что-то страшное и пугающее. Укрывала пустоту за ней.

– Давид, – голос Адама наполнил салон, но мы не обратили на него внимания. Я не могла отвести от Самсонова взгляда, он не трудился скрыть намерения, которые без труда читались в стиснутой челюсти. В заигравших желваках. В хватке, которая стала грубее.

Пальцы оставили подбородок, но тут же как пасть дикого зверя сомкнулись на моей шее сталью. Дышать стало нечем. Воздух клокотал в груди, но не находил выхода. А Самсонов даже не давил.

Послышался хлопок двери, водитель выскочил и обежал машину. Гудки стоящих сзади машин звучали все чаще и дольше. Давили на мозг, травили слух нетерпением.

– Давид, – Адам опустил руку на плечо Самсонову и тот стряхнул его кисть и рыкнул на него. Подчиненный беспомощно замер, лишь бросил извиняющийся взгляд на меня.

– Нарвалась.

Это не было угрозой, просто констатация факта, который подчеркнул Давид.

Его пальцы стянули жилку на шее и мои руки взметнулись к его запястью. Сжала, попыталась оторвать от себя. Тщетно.

– Неужели тебя не научили молча выполнять приказы? Безоговорочно подчиняться? – его хватка усиливалась, мои глаза начали наливаться слезами.

– Научили… – просипела и хватка на шее растворилась. Самсонов отдернул руку, будто сам поразился как далеко позволил себе зайти. Я хапнула воздух и тут же закашлялась, но не сдалась. – Научили как подчиняться людям, но не животным вроде тебя.

Дернулся и замер как натянутая струна. Вгляделся в мое лицо, ища в нем что-то, о чем сам не знал. Не отвела взгляда. Пускай делает хоть до победного.

Мне плевать.

Самсонов набрал полную грудь воздуха, а потом выдохнул, ведя подбородок в сторону.

– Биту.

С лица Адама сошла краска, его взгляд метался от меня к Давиду, это показалось трогательно заботливым.

– Живо!

Меня бросило в пот, когда подчиненный, осознав, что любое непослушание подольет масла в огонь, ринулся к багажнику, открыл тот и достал биту. Мои руки мелко задрожали, мысленно я отчитывала секунды, которые остались до моей гибели. Тишина звенела, воздух вибрировал. Самсонов смотрел на меня пустыми глазами, и как только Адам подошел к нему, взял биту не глядя на охранника.

Мое сердце пропустило не удар, а сразу десять. Как дышать я уже давно забыла, но покорно заставляла себя не давать слабину уперевшись о сиденье похолодевшими ладонями перебралась к самому его краю. Нога коснулась тротуара, колени подгибались, и я усилием воли заставляла себя не упасть и не проявить слабость. Кардиган упал с моих плеч на пол, но я не обратила внимания, меня колотило не от холода.

Встала перед Давидом и закрыла глаза, готовясь к самому худшему.

Первый удар резанул скрежетом металла по ушам, и я вздрогнула и пошатнулась, меня тут же поддержали мужские руки. Подняла тяжелые веки и поняла, что это Адам отводит меня в сторону, пока Давид замахивается и снова ударяет по внедорожнику.

Гудки машин прекратились, будто в раз все окружение растворилось превратилось в пыль, как в открытом космосе. Я тряслась, Адам удерживал меня подле себя, не позволял упасть или уйти, не знаю, чего именно он хотел.

Самсонов лютовал. Разбитое лобовое скатилось с капота, следом за ним пришел черед боковых стекол. Зеркала заднего вида со скрежетом поддались ударам и упали, одно болталось на проводке как на виселице.  Весь кузов машины был испещрен вмятинами: досталось капоту, крыльям, бамперу, но Самсонов не унимался.

Охрана из Версаля вышла и встала рядом с Адамом. Спросили у него что-то, он что-то ответил. Я не слышала, точнее не понимала их фраз. Мозг будто чужой, уши как под водой из-за грохота крови, глаза режет.

А Самсонов бил, кромсал, разрушал так будто эта машина причина всех его бед. Будто это она разрушила то, что он любил, будто она виновата в том, что в его душе пустота…Как и в моей.

– Давид… – выдохнула едва слышно, пересохшие губы горели огнем, в горле першило. Самсонов занесший руку для очередного удара замер на полпути с задранными вверх руками, будто кто-то остановил время.

Повернулся ко мне, опустил биту.

Мне хотелось стряхнуть с себя руки Адама, но охранник понял без слов и опустил руки, выпуская меня из хватки.

Давид сделал шаг ко мне, потом второй и встав в полуметре показательно швырнул биту к моим ногам. Деревянная поверхность покрытая вмятинками и выщербинами ударилась об асфальт покатилась и ткнулась в носки моих кроссовок.

Красноречивее жеста придумать нельзя.

В том, что он сделал виновата я. Именно меня он представлял на месте машины и именно я разозлила его до такой степени, что он просто слетел с катушек.

– Подойди.

Приказал, и я безоговорочно подчинилась, понимая, что не могу иначе. Перешагнула биту.

Он запнулся на вдохе, когда встала вплотную, сделав этот полушаг навстречу. Опустил голову. Прикрыл глаза.

А я окончательно спятив опустила дрожащие ладони на его грудь, покрытую тонкой тканью свитера и ощутила как мышцы дернулись. Самсонов втянул в грудь воздух сквозь стиснутые зубы, но не сдвинулся. Не открыл глаз. Не поднял головы, почти уткнувшись в мою макушку.

Мои ладони скользнули выше к его ключицам, потом коснулись разгоряченной кожи на шее, и я привстала на цыпочки и подалась ближе. Мои губы коснулись мочки уха Самсонова, и я прошептала.

– Ты дал слово, что никогда меня не обидишь… – горло сдавило от слез, но я упрямо продолжала. – И порешишь любого, кто рискнет.

Давид выдохнул. Чувствовала дрожь его тела своим. Мы стояли вплотную, прижимаясь до боли близко, и наши тела поглощали тремор друг друга, напитываясь этой близостью, от которой вело с ума.

– Так выполняй!

Окаменел, оторопел от этих слов. От их значения.

Оттолкнул меня от себя, влетел в ресторан, а я наконец позволила себе расплакаться.

Адам подошел и опустил на мои плечи кардиган, видимо расценив мою дрожь за реакцию на прохладу.

– Идемте, –  после ухода Самсонова, охранник облегченно выдохнул и повел меня к машине неподалеку. Не знала, чья она, но спрашивать не стала. Рухнула на переднее, Адам обошел капот и сел за руль. Выехали с парковки молча. Моя истерика пировала и вытягивала из меня все силы. Рыдания драли горло, дрожь не отпускала, слезы не позволяли видеть ничего вокруг.

Адам деликатно молчал, и я поразилась, насколько этот человек странный. Он мог бы радоваться тому, что мне угрожает опасность. Каждый раз я веду себя с ним как стерва, но он все терпит и позволяет мне вытирать о себя ноги. И от этого на моей душе становилось еще гаже.

– Почему ты заступился за меня? – спросила, стирая с лица соль. Адам промолчал. – Почему не позволил Самсонову завершить начатое?

Собеседник не проронил ни звука, и я сдалась, осознав, что ответов так и не получу.

– Пожалуйста завези меня в аптеку, – произнесла похоронным тоном. Он повернулся несколько секунд на меня смотрел, но потом вывернул руль и подъехал к торговику, где сбоку красовался красный мигающий крестик. – У меня нет денег.

Он достал из внутреннего кармана пиджака бумажник и протянул его мне.

Чтобы купить тесты мне понадобилось пять минут. Вернулась в машину с пакетиком, отдала бумажник Адаму и молча пристегнулась.

Он отвез меня в особняк. В место, которое я искренне ненавидела. Обитателей которого презирала. Хозяина которого не выносила.

Машина остановилась у крыльца.

– Давид поручил мне за вами приглядывать.

Эта фраза заставила меня замереть, я так и не дернула ручку двери.

– Сказал, что если с вами что-то случится, я отвечу головой.

Я не могла произнести ни слова, не в силах разомкнуть губ.

– Сказал, чтобы я охранял вас от каждого, кто подойдет…

Последняя фраза заставила мои внутренности скрутиться от боли, и я вылетела из машины и помчалась в особняк. Но в мозгу все равно звучал голос охранника, которого Самсонов ко мне приставил.

И его слова клеймом выжигались на сердце, и то исходило кровью от боли.

Сказал, чтобы я охранял вас от каждого, кто подойдет.

Даже от него самого…