33

Спустя минуту гробовой тишины Никита кивает. Это же хорошо? Я оказалась права. Должна радоваться и прыгать от счастья. Тогда почему на душе так гадко, что хочется с моста спрыгнуть?

Я открываю дверь и выхожу на улицу. Или свежий воздух, или же я задохнусь под прессом гадких эмоций, которые душат изнутри. Я ведь со злости сказала. Просто от обиды. На самом деле даже каша в голове не заставит меня думать, что Чернов — моральный урод, который меня на квартиру обменял. Он не такой, и я это знаю. Скорее всего, он, как обычно, хотел облегчить мне жизнь. Помочь, черт возьми, а я… А я спустила на него бешеных собак и теперь убегаю.

Всегда говорю, что люди не меняются, и каждый раз лично доказываю это. Опять прячусь. Опять не думая открываю рот. Опять смотрю под ноги, не замечая никого вокруг, поэтому и врезаюсь в грудь Никиты.

Поднимаю голову и вижу, как раздуваются его ноздри. А в глазах можно захлебнуться.

Никита хмурится, и я даже на расстоянии слышу его тяжелое дыхание.

— Ты идиотка, Мирослава! — говорит он и тут же добавляет: — С каким удовольствием я перестрелял бы всех тараканов, которые поселились в твоей голове. Это бы облегчило твою и мою жизнь. Скажи, хоть сейчас тебе стало легче?

У Никиты каменный голос. Спокойный и отстраненный. Он словно без ножа режет. Я часто слышала, как муж выходит из себя, споря с Кристиной или разговаривая с кем-то из своих подчиненных, но сейчас… Таким я его никогда не видела.

На секунду я застываю, осознавая, сколько дров успела наломать. Их столько, что уже складывать нет места. Может быть, хватит?

— Я не… Никит, я не хотела так говорить. Я просто… Говорила с мамой, потом твой звонок. Прости. Ты ведь… — шепчу себе под нос, не в силах поднять голову. — Ты не такой, как мама. Я злюсь на нее, а пострадал ты. Это меня не оправдывает. Да и я не оправдываюсь сейчас, но я хочу…

Я знаю, что плакать сейчас не самая лучшая идея, но это в сто раз лучше очередного побега. И от кого я бегу? Не от Никиты. От самой себя.

— Мира, хватит! Я устал, — жестко перебивает меня, заставляя поднять голову. — Устал пытаться достучаться до тебя. Устал пытаться поговорить с тобой, стараясь не перегнуть палку и не обидеть. Ты хоть представляешь, как сложно закрывать рот на самых важных словах? А как паршиво чувствовать себя уродом, который обманул жену? А жена ведь не хочет слушать правду. Она убегает. Несет чушь и бежит. Что я делаю в этот момент? Бегу за ней. Зачем? Зачем бежать, если ей нравится роль жертвы? Нравится же?

Я и правда такая?

Нет. Нет. Нет.

Я не хочу быть такой в его глазах.

Протягиваю руку, но Никита делает шаг назад.

Боже, что делать?

— Я знаю все, что сделал мой брат. Я тебе поверила, — жалкая попытка оправдаться. Сама это понимаю.

— Я это понял, — обрубает он. — И тебе не хватило этого, чтобы прийти ко мне и поговорить. Что тебе еще нужно? Пока я бьюсь головой о стену в попытке спасти наш брак, ты придумываешь очередной повод выставить меня уродом. Назревает единственный вопрос: тебе самой нужен этот брак? Хотя зачем я спрашиваю после всего, что ты наговорила мне в машине.

Мне кажется, я сейчас вижу, как рушится весь мой мир. Он взрывается, разлетается на тысячи мелких кусочков, а у меня нет сил, чтобы кинуться их собирать.

Никита все так же стоит рядом, но между нами будто сотни километров дремучего леса.

В голове шум, и я только спустя минуту понимаю, что это надрывается телефон Никиты. До меня доходит, что, если он сейчас уедет, то я до конца дней буду стоять на этом самом месте. Одна. И никто меня не заберет. Единственный человек, который мог бы, сейчас злится на меня. И я не могу его винить в этом. Только я виновата. Я одна. Не мама и не Олег со своей подружкой. Я сама.

Что теперь делать?

— Я сейчас приеду! — кричит Никита в трубку, тяжело выдыхая. — Не двигайся, я скоро буду.

А я слышу только одно: он сейчас уедет.

Становится безумно страшно, когда я представляю, как Никита садится в машину и трогается с места.

Я осторожно делаю шаг вперед.

— Мне надо идти, Мира.

Сколько раз я просила не называть меня родной, а когда он обратился ко мне по имени, сердце больно сжалось.

— Что-то случилось?

Дура. Какая же дура. Ведь хотела заорать, чтобы не уезжал.

Он молча разворачивается и идет к машине.

— Пожалуйста, скажи.

— Мама упала с лестницы.

Что? Регина Борисовна?

Как же так?

Никита тысячу раз говорил ей, чтобы она была осторожнее.

— Я с тобой поеду.

— Нет.

— Да. Я поеду. — И прежде чем он начнет что-то говорить, я запрыгиваю в машину и пристегиваюсь. — Я тоже ее люблю и беспокоюсь.

— Черт! Мира! Ты меня не слышишь.

Он не прав.

Я очень внимательно его слушала. И теперь должна все как-то исправить.

Никита тяжело вздыхает и с видом, будто ему безразлично мое присутствие, давит на педаль так, что машина резко срывается с места, оставляя за собой вихрь пыли.

Я бросаю взгляд на подъездную дверь и замечаю маму, которая смотрит по сторонам. В груди появляется какое-то непонятное чувство. Сейчас мне легко и комфортно, словно я там, где и должна быть. Совесть не мучает, и нет никаких признаков того, что в будущем я пожалею о своем поступке.

Беру телефон в руки за секунду до того, как на его экране появляется номер мамы.

Еще один взгляд в сторону Никиты, но он все так же не обращает на меня внимания.

Обидно, но я все исправлю.

Он же говорил, что любит меня. Раньше я не до конца верила его словам, постоянно сомневалась, а сейчас это прошло. Уже почти открылись глаза, осталось только стереть слезу, и вся картинка изменится.

Я так часто сомневалась в нем, молча обижалась. Сейчас же…

А телефон так и продолжает звонить.

Господи, ну что она еще хочет мне сказать?

Попросит органы продать?

— Ой, как хорошо, что ты телефон с собой взяла, — тараторит мама в трубку. — Я уж хотела в квартиру подняться, чтобы проверить. Мирочка, а вы куда?

Шанс на то, что она не заметила, как мы уехали, только что лопнул, как мыльный пузырь.

Я отворачиваюсь к окну, рукой прикрываю телефон и тихо отвечаю:

— Ты же дверь закрыла?

— Конечно. За дурочку-то меня не держи. Свет в прихожей выключила, дверь закрыла. Ты надолго уехала?

— Не знаю.

Слышу, как она вздыхает.

— Давай потом созвонимся. Не могу сейчас.

— Ты же поговоришь с Никитой? — настойчиво спрашивает она.

— О чем?

— И кому я все утро о проблемах наших рассказывала? Мира, соберись, пожалуйста. Не забывай, что мы твоя семья. И сейчас нам очень нужна твоя помощь и поддержка. Если ты попросишь Никиту помочь твоему младшему брату, то он поможет. Тебе он не сможет отказать.

Разговаривает со мной как с маленькой. Была бы рядом, она бы точно положила руку на мою ладонь, пристально смотря в глаза. В детстве я это называла маминым гипнозом. Спокойный голос, напряженное лицо, на котором нет эмоций, — и все. После такого общения матери с дочерью я шла к младшему брату и просила прощения либо отдавала то, чего он очень сильно хотел.

Я обессиленно закрываю глаза, сжимая челюсти до зубовного скрежета.

Наивная дура.

Глупая Мира.

Это какое-то издевательство.

И некого винить, ведь сама позволяла так с собой обращаться.

Пытаюсь понять, в какой момент это началось, но не могу вспомнить. Будто всю жизнь так и было. Мама так хорошо умела петь мне в уши, что я и не замечала подвоха. Варилась в этом котле, надеясь, что когда-нибудь все изменится.

Не менялось. Просьбы только становились другими.

Сейчас, кажется, мама и не замечает, что у меня появился иммунитет к ее уловкам. Все так же продолжает гнуть свое.

— Попробуй, доченька. Представь, каким Олежа счастливым будет.

— А я? О моем счастье ты не думаешь?

— Мира, ты уже взрослая девочка. Всегда была такой. К чему сейчас эти капризы?

Внутри что-то вскипает.

Обида или злость? Наверное, все вместе.

— Разбирайтесь сами, — очень грубо выдавливаю из себя каждую букву, не сдерживаясь.

— Что? Что ты сказала?

— Разбирайтесь сами, — повторяю, понимая, что начинаю чувствовать легкость во всем теле. Словно если захочу взлететь сейчас, то обязательно взлечу. Я будто нашла выход из Бермудского треугольника и сделала уверенный шаг в нужную сторону. — Я сейчас не могу говорить. Позже тебе наберу.

Я сбросила вызов.

Первый раз в своей жизни я первая оборвала разговор с матерью. Даже не знаю, как описать эмоции, которые разрывают меня изнутри. Сердце дико грохочет в груди. С какой бы радостью я сейчас запрыгнула на шею Никиты. Но…

Я потихоньку оглядываюсь по сторонам и не сразу замечаю, что мы практически приехали. Визг радости отменяется.

Черт, Мира, о чем ты думаешь?

Регине Борисовне плохо. Женщина мучается, а у меня в голове только мысли о том, как я прижимаюсь к ее сыну.

— Как это произошло? — вскидываю голову, чтобы первый раз за всю дорогу обратиться к Никите. — Она одна?

Кристина говорила, что собиралась заехать к ней на выходные.

— Нет, Крис с ней, — коротко бросает он. — Она и позвонила.

Так сильно злится на меня?

Я глубоко вздыхаю и тут же облегченно выдыхаю. В конце концов, он все-таки взял меня с собой. Вывод здесь один: не все потеряно.

Когда машина останавливается, я тяну время, не спеша выходить. Как все отреагируют, увидев нас вместе? Нужно будет как-то объяснить мое присутствие. Но что сказать?

Случайно пересеклись в магазине?

Сломалась машина, и Никита приехал на помощь?

Что я была дурой, а сейчас готова пойти на все, чтобы Никита посмотрел на меня любящим взглядом?

Свекровь поймет, а вот Кристина… Хоть мы и начали общаться, она все равно не упустит возможность укусить меня побольнее.

— Никит…

Он останавливается и ждет, пока я догоню.

— Что мы им скажем?

— По поводу?

— Ну… Вместе приехали на твоей машине почти сразу после звонка Крис. Это же странно. Все знают, что мы не общаемся.

— Тебя только это беспокоит?

В данную секунду меня все беспокоит. Голова взрывается. Ужасно хочется поговорить. Просто обо всем на свете. Рассказать о том, что не позволила маме каблуком надавить на мою совесть. О том, что мне безумно нравится каждый день ходить на работу. О том, что шторы, которые мы с ним вместе выбирали в спальню, пропускают солнечный свет, и ему бы это не понравилось.

Мне будто голос вернули, но запретили им пользоваться.

Хочется взять Никиту за руку, вместе подняться по ступенькам, улыбаясь при этом. Он должен знать, что я рядом. Должен чувствовать, как все мое тело дрожит, стоит ему только посмотреть мне в глаза. Вместо этого он быстрым шагом идет в дом, а мне приходится бежать, чтобы не отставать.