2 глава

Сатир

— Цыпа‑цыпа‑цыпа… — зову на весь коридор рыжую суку.

Она проходит мимо, задрав красивый нос, и даже не реагирует.

Длинные волосы блестят в свете солнечных лучей, пробивающихся через стекло, притягивая мой голодный взгляд.

Зря ты так. Я люблю непослушных девочек ломать. Как ломали меня. В крошево разодрав всё нутро.

— Сатир, не надо, — осекает меня Поэт, хватая за локоть.

Друг, как обычно, вносит свою лепту.

А не хрен меня учить. Научили уже, да так, что жизнь адом показалась.

— Не встревай! — угрожающе рычу на него, дергая рукой.

Меня уже не остановить. Я, как бык на красную тряпку, бегу. Стоит ей только появиться в универе. Стоит только пройти мимо.

А все вокруг ожидают трешачка. Который я им с огромным удовольствием подкидываю, как дрова в топку.

Испытываю нереальное удовольствие втаптывая её гордость в грязь. Прогибая осанку до предела. Видя при этом страх в зелени её глаз.

Страх…

Им я питаюсь, как вампир. Только так чувствую себя живым.

Коридор забит студентами, а значит — мой выход.

— Тебе уши прочистить⁈ — догоняю её, хватая за распущенные рыжие волосы, и тяну на себя, ощущая шёлк в руке.

Не церемонюсь! Тот Сатир потерян навсегда!

Она прогибается в шее, убийственным взглядом смотря мне в глаза.

Перед глазами её черновик, попытки оправдаться, а по коже ползёт лютый мороз. Снова и снова проживаю тот вечер, как грёбаный садист.

— Убери руки! — лицо покрывается красными пятнами, выражая её нервозное состояние.

Со временем память стирает следы плохих дней, но только не у меня. Меня заклинило! Одна и та же сцена, как на повторе. День сурка в действии.

— А если не уберу⁈ — как ненормальный тороплюсь надышаться грёбаным жасмином. — Что ты мне сделаешь? А? Применишь гипноз? — наклоняюсь к её уху и вкрадчиво шепчу, кайфуя от аромата. — Или у тебя в рукаве ещё тузы остались? — прикрываю глаза, наслаждаясь мимолётным теплом её кожи.

Пусть таким дебильным способом, но я добираюсь до преисподней, в которой чувствую себя живым. И мне плевать на её чувства. Она не способна на эмоции. Так пусть получает, что заслужила.

— У меня парень есть! — шипит, как змея, и, пока я в прострации от убийственной информации, отчаянно толкает меня.

Образы переплетённых тел, как удар под дых. Зря она это сказала. Из меня все черти лезут разом.

Я отлетаю от неё, но успеваю схватить за локоть:

— Чо ты лечишь⁈ — рычу от ярости ей в губы, рассматривая их как самое порочное лакомство. Не верю! Не могла она так быстро сориентироваться. Или могла? — Вот ты сука! Сразу на двух членах прыгала, тварь! — срываю на неё всё, что рвётся из меня.

Никак не въезжаю, когда успела? Она неделю в больничке провалялась с пневмонией, ещё неделю долечивалась дома. Неужели в больнице успела кого‑то зацепить своими психологическими приёмами?

— Хоть бы на трёх. Тебя это не должно волновать! — из зелени глаз летят искры, белки блестят от ненависти.

А я готов придушить её. Взять за хрупкую шею рукой, сдавить, чтобы почувствовать бешеный пульс и горячую плоть.

Моя она игрушка! Моя! Точка!

Но моя публика жаждет зрелищ. И я втаптываю её репутацию до нуля, чтобы никто к ней не подходил, чтобы считали прокажённой.

— Хм, — принимаю расслабленную позу, но руку сжимаю до боли. — Прикинь, волнует! Придётся провериться, анализы сдать. Вдруг ты заразная! — натягиваю гордую ухмылку, хотя внутри черти сжигают меня в пепел.

Мне тут же прилетает смачная пощёчина. Щека горит, но мы продолжаем стоять и буравить друг друга жалящим взглядом.

Я эти глаза ненавижу, но не смотреть в них не могу. Я в них погибаю и снова воскрешаю, превращаясь в ублюдка без рода и племени.

От нас пышет яростью, агонией и диким возбуждением.

Поднимаю руку, расширяя пальцы как можно шире, напряжённо сжимаю их в ледяной кулак. Костяшки белеют, пальцы немеют от удерживаемой ярости.

Рыжая только выше задирает свой нос, кидая мне вызов непреклонным характером.

Кулак врезается в стену возле её лица, но она нисколько не испугана. Держит марку, как элитная дрянь. И это заводит так, что ширинка трещит по швам.

Член решает жить своей жизнью и дико хочет наказать эту зарвавшуюся дрянь. Чтобы помнила, кто здесь биг‑босс.

— Чего ты ждёшь? Ну же! Ударь! — кричит мне в лицо, тяжело дыша. — Может, тогда я смогу выдохнуть. Ударь! — продолжает провоцировать.

Зря она так. Карт‑бланш в моих руках. И я ударю. Ударю! Но по‑другому. Так, как она не ожидает.

Вокруг нас собралась толпа зевак. Телефоны облепили со всех сторон, снимая нашу перепалку.

Меня бесит всё. Из меня рвётся зверьё, дикое, бешеное, в котором отсутствует разум. Пру на одних первобытных инстинктах.

— Свалили все! Галопом! — рву глотку на толпу.

Они разбегаются за секунду, лишь Поэт стоит неподалёку, наблюдая за тем, чтобы я не перешёл грань.

— Я не буду пачкать руки о такую тварь, как ты! — последний раз набираю полные лёгкие жасмина и толкаю её от себя, отпуская рыжие волосы.

Она почти падает, но в последний момент удерживается на ногах. Обидно, но не критично.

У неё будет ещё время содрать колени в кровь, принимая в рот мой член. Неизбежность такова.

Теперь рыжая — девочка для битья и отсоса. На большее не тянет.

Стою спиной к ней, дожидаясь, что свалит быстро, не раздумывая.

Тянет, сука! Не могу себя контролировать. И простить не могу. Ненавижу до безумия, до бешенства во всём теле. Готов придушить её в приступе ярости. Чтобы никому не досталась. Чтобы я забыл её раз и навсегда!

— Сатир, пойдём сегодня в клубешник сгоняем, — предлагает притихший Поэт. — Расслабимся, девочек снимем.

Отвращение пробивает грудину, стоит только подумать о чужих касаниях. Но я должен! Должен пересилить себя и снять напряжение, иначе разнесёт не только меня, а всё окружение взрывной волной.

Если бы не друг, мне бы даже жить негде было. И он терпит мои срывы. А я продолжаю отрываться на славу.