Эпилог

Сатир

— Тебе так идёт этот костюм. — Ника поправляет пиджак на мне и нежно целует в губы, упираясь округлившимся животиком в мой пресс.

Её пальцы слегка дрожат, будто она сама не может насмотреться на меня. Я чувствую тепло её дыхания, лёгкое прикосновение ресниц к моей щеке — и внутри всё переворачивается от нежности.

— А тебе так идёт беременность. — Я аккуратно обнимаю её за талию, притягиваю ближе и требую ещё поцелуя, скользя ладонью по её спине.

Под пальцами ощущаю гладкую ткань платья, едва заметную дрожь её тела.

Мы целуемся, несмотря на то что можем опоздать. Наслаждаемся каждым моментом, проведённым наедине. Её вкусные губы, пахнущие клубничной помадой, не оставляют меня равнодушным, и я требую продолжения ласк:

— Давай задержимся. — Подталкиваю её в сторону комнаты, не отрывая взгляда от её глаз, в которых пляшут озорные искорки.

Но Рыжая стопорится, слегка отталкивает меня и качает головой:

— Успеем. У твоей сестры сегодня свадьба, нам никак нельзя опаздывать. — Она улыбается, пока я зацеловываю её в нетерпении, осыпая лёгкими поцелуями щёку и шею, вдыхая тонкий аромат её духов — что‑то цветочное, свежее, уже не жасмин.

— Да ну их. Геля сама не в восторге, поэтому не обидится, если мы опоздаем. — Продолжаю терзать губы своей любимой, чувствуя, как учащается её дыхание, как под моими пальцами ускоряется пульс на её шее.

Она убирает мои руки от себя, делает шаг назад, поправляет волосы, пряди мягко скользят между её пальцев. Она подходит к дивану, берёт сумочку, нервно щёлкает замком:

— Вот это меня и беспокоит. Зачем она согласилась на этот брак, если не любит жениха? — Переживает она за Гелю, хмуря брови.

Мы выходим из квартиры. Рыжая закрывает дверь на ключ, дважды проверяет замок, будто хочет убедиться, что мы действительно покидаем наше укромное убежище.

В подъезде пахнет свежей краской и чем‑то домашним — кажется, у соседей пекут пироги.

— Отец настоял. У них с отцом Кости какие‑то договорённости. Но Геля сама согласилась, а потом что‑то произошло, а отказаться от свадьбы уже нельзя было. — Рассказываю историю сестры, вспоминаю, как почти поймал её с каким‑то парнем — тогда он успел сбежать.

— Но это не справедливо. — Возмущается Рыжая, ускоряя шаг. — Они же возненавидят друг друга. Как вообще жить с человеком без любви? — Не понимает она, сжимая мою руку так крепко, что я чувствую каждый её ноготок сквозь кожу ладони.

Выходим из подъезда. Солнышко припекает, Рыжая жмурится от ярких лучей, прикрывает глаза ладонью и на мгновение замирает. Вдыхая свежий воздух, с нотками цветущих лип и едва уловимой горечью приближающегося лета.

— Не переживай за Гелю. Она выкрутится, если захочет. Девка она пробивная. — Помогаю Рыжей сесть на сиденье машины, аккуратно придерживаю за локоть, затем пристегиваю ремень безопасности.

Её кожа тёплая, чуть влажная от солнца, и мне хочется задержать это прикосновение подольше.

В ЗАГСе уже собрались все гости. Народу тьма. Толпа переливается яркими нарядами, звучит смех, перешёптывания, кто‑то нервно поправляет галстук.

Воздух гудит от напряжения и предвкушения. Мы находим Шэра с Печенькой и присоединяемся к их компании.

— Через пять минут регистрация. — Шэр смотрит на часы, нервно постукивает ногой. — А Поэт ещё не пришёл. — Окидывая взглядом зал.

— Может, среди гостей потерялся. —

Предполагаю я. — Он же не жених, зачем ему торопиться. — Оглядываю толпы гостей, выискивая знакомую фигуру, улавливая обрывки разговоров, вспышки фотоаппаратов, блеск украшений.

Костя с Гелей уже готовы заходить в зал для регистрации. Мы потихоньку подтягиваемся к ним.

Замечаю, как Геля нервничает: её пальцы сжимают букет так сильно, что побелели костяшки пальцев, а лепестки роз чуть дрожат в её руках.

Она даже позволяет себе прикрикнуть на Костю. Тот в свою очередь пытается её успокоить, осторожно кладёт руку на плечо, но сестра резко стряхивает её.

«Вот семейка получится. Прибьют друг друга», — проносится в голове.

Нас приглашают в зал, мы заходим и рассаживаемся по своим местам. Молодожёны подходят к регистраторше, и тут начинается представление.

Вальс Мендельсона громко звучит, отдаваясь эхом в стенах зала, вибрируя где‑то в груди. Геля вертится, ищет кого‑то глазами, её взгляд мечется по лицам гостей.

Костя напряжённо стоит, не понимая, что делать, его губы сжаты в тонкую линию, а пальцы чуть подрагивают.

Голос регистраторши как спусковой крючок. Геля делает шаг назад. Костя хватает её за руку. Сестрёнка не из тех, кого можно остановить.

Дёргает с силой руку и продолжает пятиться. Вертит головой в разные стороны, а на лице — ужас, почти паника.

Родственники гудят, как улей: кто‑то ахает, кто‑то шепчется, кто‑то осуждающе качает головой.

Бросаю взгляд на отца. Его лицо искажается в злой гримасе, кулаки сжаты так, что вены вздуваются на руках. Мама смотрит с жалостью, прикрывает рот рукой, и я замечаю, как дрожат её губы.

— Боже мой, что она делает? — Пугается Ника, вцепляясь в мою руку, её ногти слегка впиваются в кожу.

Геля скидывает туфли на шпильках и срывается с места. Несётся вон из зала, её волосы развеваются, платье путается в ногах. Народ оглядывается, шепчется.

Я срываюсь с места и бегу за ней по ступенькам. Она уже у выхода, останавливается чтобы отдышаться.

Оборачивается, видит меня, мотает головой в стороны. В глазах — мольба о помощи, отчаяние, страх.

— Остановись! — Кричу ей, чувствуя, как внутри всё сжимается, как кровь стучит в висках.

— Не ходи за мной! — Выкрикивает она и скрывается за дверью.

Я смотрю на дверь и перевариваю происходящее. Не подозревал, что Геля выкинет такой фокус.

Снимаю пиджак, оттягиваю бабочку, глубоко дышу, пытаясь прийти в себя, ощущая, как холодный пот выступает на висках.

Ника подходит со спины, осторожно кладёт ладони на мои плечи:

— Не догнал? — Смотрит испуганными глазами, в которых читается тревога.

— Нет. — Отвечаю с облегчением, оборачиваюсь к ней и сжимаю её руки, ощущая тепло её кожи, биение пульса.

Всё‑таки сделала по‑своему. Но могла и раньше закончить этот фарс, не доводить до предела.

— Быстро бегает, чертовка. — Смеётся Шэр, хлопает меня по плечу.

Я вижу по его выражению лица, что он даже рад, что Геля сбежала.

— Ты же знаешь, кто он? — Кошусь на друга, прищуриваюсь, чувствуя, как в груди нарастает напряжение.

Шэр вздыхает, делает невинные глаза:

— Думаю, сейчас уже можно сказать. — Вот же сукин сын, он знает.

— Кто? — Спрашиваю с любопытством, чувствуя, как сердце начинает биться чаще, как кровь пульсирует в венах.

— Сатир, ты её брат, неужели ничего не заметил? — Спрашивает Печенька, хмурит брови и смотрит на меня с укором. — Неужели не видел, как твой друг смотрит на Гелю?

— Да ну нафиг. — Меня пронзает догадка. — Поэт? — ошарашенно смотрю на Печеньку.

Вот это, конечно, было неожиданно. И Поэт скрывал от меня? Охренительный друг.

Получается, я один был в неведении. Но почему я не заметил?

Давящая тяжесть в груди нарастает страхом за свою регистрацию. Надеюсь, Ника со мной так не поступит.

Я до сих пор боюсь сделать что‑то не так, случайно напугать её своей вспыльчивостью.

Давно понял, что без своей рыжей, я пустое место, лишь оболочка без души.

— Надеюсь, ты не сбежишь от меня? — Обнимаю Нику, прижимаю к себе, вдыхаю аромат её волос, и продолжаю крутить мысли в голове.

— Да как я с пузом‑то побегу? — Смеётся Ника, уткнувшись мне в грудь. — И не для того мы столько прошли, чтобы снова терять друг друга. — Целует меня в щёку, прижимаясь крепче, её ладонь ложится на мой затылок, пальцы мягко перебирают волосы.

И я выдыхаю, спокойный за наше будущее, за нашу любовь.

Оказалось, что даже у Гели есть сердце. И она тоже умеет любить. А я всегда думал, что она взбалмошная, амбициозная стерва, которой бабки дороже любви.

Теперь всё видится иначе — возможно, она просто боялась сделать шаг навстречу своему счастью.