10 глава

Ника

Пара подходит к концу, а меня начинает трясти. Неадекватное поведение Сатира сводит с ума и дико давит на нервы.

Я устала от его унижений, от оскорблений, грубого обращения, поэтому попросила Яра заходить за мной после пар и провожать в следующую аудиторию.

Яр не верил, что Сатир будет жестить, говоря о том, что у них договор и всё такое. Но после вчерашнего их общения ничего не поменялось, и случилось то, что случилось.

По факту Сатир стал насильником, но он этого не понимает, считает, что я должна таким образом рассчитываться с ним за свою ошибку. Только он не учёл, что я тоже человек и у меня тоже есть свои желания и хотелки.

Ложиться под Сатира, чтобы он смягчился ко мне, я больше не намерена. Вчера я думала, что получится поговорить и расставить все точки над i.

Я надеялась на его вменяемость, поэтому не стала с ним спорить, вызывать полицию. Надежда умерла вместе с желанием понять Сатира окончательно.

Если бы он хотел как‑то выйти из этого состояния, то не вёл бы себя так, как последний ублюдок.

Одногруппники уходят, а я стою у двери в ожидании, когда зайдёт Яр. Даже в коридор одна боюсь выходить. Ладони потеют от напряжения, вытираю об юбку и продолжаю ждать.

Дверь открывается, но вместо Яра влетает Сатир, закрывает дверь на ключ и поворачивается ко мне.

Внутри меня всё холодеет. Я совсем забыла, что он в любой момент может взять ключ от любого кабинета, и ему ничего не будет.

— Меня ждёшь? — успевает схватить меня за руку, прежде чем я успела отскочить.

Применяя силу, усаживает меня на парту. Я пытаюсь отбиться от него, но в последний момент он удивляет.

Крепко сжимает меня и замирает, уткнувшись лицом в мои волосы. Внутри что‑то сжимается от такого простого, но трепетного жеста, будто я вернулась в то время, когда у нас всё было хорошо.

Сатир просто замер в одной позе, глубоко вдыхая и ничего не говоря. Боюсь даже дёрнуться, чтобы не спугнуть этот странный, но такой душевный момент.

Обнимаю его в ответ, пытаясь надышаться его ароматом. Но понимаю, что Сатир пьян. От него несёт спиртным настолько сильно, что перебивает остальные запахи.

— Я… — хочу сказать, но Сатир перебивает.

— Просто заткнись! — и продолжает болезненно сжимать меня в своих объятиях.

Мне становится больно — нет, не телу. Душевные спазмы сжимают все внутренности. Я так перед ним виновата. Но и его поступки простить не получается.

И мы обнимаемся в полной тишине, ощущая агонию по прошлому, которого не вернуть, не забыть, и простить невозможно.

Дверь дёргают со стороны коридора, но мы не обращаем на это внимания. Я знаю, что скоро придёт препод, откроет ключом дверь, и вся идиллия улетучится.

Скорее всего, Сатир снова начнёт меня унижать на всеобщее обозрение. Но за такой простой и близкий момент можно многое отдать.

Дверь начинают активно дёргать, и Сатир решает действовать. Путает пальцы в моих волосах и сжимает, оттягивая голову назад.

Ничего хорошего не жду от пьяного парня. Понимаю, что его границы размыты, но продолжаю верить во что‑то лучшее, что ещё теплится в нём.

Сатир фокусирует взгляд на моих глазах. Смотрит с дикой жаждой, отчаяньем и ненавистью. Вся его внутренняя боль отражается на лице.

Я сглатываю ком в горле, рассматриваю его в ответ.

— Как же я тебя ненавижу! — шипит он яростно, но нежно проводит пальцами по щеке.

Ощущение нежной пощёчины — как наказание для меня. Я недостойна его ласки, но наслаждаюсь ею, как чем‑то запретным, тем, что можно испытать единожды и оставить в своём сердце навсегда.

Сатира будто разрывает на две половины. Будто два ярких чувства убивают его душу, терзают на огромном костре, оставляя чёрное пепелище с едким дымком.

— Моя бы воля — прибил, не задумываясь, — прижимается носом к щеке. — Почему ты такая? — Он даже не со мной разговаривает, сам с собой. — Почему так тянешь?

Его речь под действием алкоголя, но звучит правдивее всех тех оскорблений, звучавших в мой адрес.

Я впитываю его слова, как губка, пропускаю через себя, фильтрую яд и наблюдаю, даю ему шанс высказаться.

— Ты меня уничтожила, рыжая сука, — его губы скользят по моей щеке, и я замираю. — Не могу тебя простить! — выкрикивает, сильнее сжимая волосы. Прикусывает кожу на щеке, оставляя влажные следы. — Отпусти меня, а? — шепчет в губы, как в бреду. — Мне больно, рыжая, понимаешь, больно, — прикусывает мою нижнюю губу, будто ему так проще со мной разговаривать.

Будто через близость и боль ему становится легче. Его тяга сильнее, чем я предполагала.

Продолжаю молча слушать, а внутри меня кошки скребут. У меня нет выхода из этой ситуации. Я не знаю, как всё исправить. Хочу, но не могу.

Влажные дорожки катятся самопроизвольно по щекам. Его слова будто оставляют кровоточащие проколы на душе.

— И мне больно, — тихо отвечаю ему в губы.

Я не знаю, как это исправить. Как исправить безумие Сатира? Как исправить то, что я натворила? У меня нет машины времени, а память Сатиру не стереть.

— Тогда отпусти, — прижимается своими губами к моим, сильно жмурясь. — Или… Заставь меня забыть. Ты же можешь. Ты же чёртова учёная. Ты можешь. Заставь, — ныряет языком в мой рот, посасывает губу.

У меня всё внутри стонет и плачет. Я никогда не видела парня в таком отчаянии. Никогда не чувствовала душевную боль другого человека, а сейчас чувствую, как свою.

Сейчас я готова отдать всё, лишь бы Сатир не чувствовал этого раздирающего на куски чувства. Что угодно — что скажет, то и сделаю. Но только реальное. Не абстрактное.

— Я не могу, прости, — шепчу ему в солёные от моих слёз губы. — Я бы забрала всю твою боль, но не могу. Пожалуйста, Сатир, не мучай ни меня, ни себя.

Он глубоко вдыхает и выдыхает с горьким отчаянием:

— Не получается… Не могу без тебя… И с тобой не могу… В груди дыра, огромная, из‑за тебя, — выкрикивает последние слова мне в губы и целует.

Целует до дрожи, до мурашек по телу. Его язык глубоко проникает в мой рот, соединяя наши вкусы в единый яркий букет. Я не чувствую спиртного на губах, только боль всепоглощающую — по‑мужски тяжёлую, заставляющую умирать и снова воскрешать, показывая силу духа.

В двери звенит ключ, и я понимаю, что нас сейчас увидят, но не могу оторваться от дурманящих губ. Сатиру совсем плевать, что происходит в этом мире. Он с жадностью целует, забыв обо всём.

А я отвечаю. Отвечаю со всей страстью и желанием. Если бы я знала, что, протрезвев, он хотя бы попытается простить и выслушать. Но будет с точностью наоборот.

Дверь со скрипом распахивается, влетает Яр и выдергивает Сатира из моих объятий.

Теряю его тепло, жадные губы, будто частичку себя. Становится холодно и сыро, как в старом подвале.

Я спрыгиваю с парты, видя, как Яр замахивается кулаком. Не могу позволить! Сатир не пострадает из‑за меня в очередной раз.

Успеваю перехватить руку моего защитника:

— Нет! — кричу со злостью.

— Но он… — Яр пытается что‑то сказать, только мне плевать.

— Сатир пьян. Отведи его к ректору, пожалуйста, — последний раз смотрю в пьяные глаза Сатира, он так же не сводит глаз с меня.

Мы будто прощаемся с нашей близостью. Расставляем свои границы — те, на которые мы способны в неосознанном состоянии.

И я ухожу, не обернувшись, вытирая солёные дорожки на щеках.

Сатир даже не сопротивлялся Яру, совсем расслабился, погрузился в меня, как и я в него. Он уже был готов огрести от Яра. И принял бы побои.

Только не помогло бы это. Совсем.