28. Наша (не)реальность

Он бы радовал ее как умел, а еще бы целовал, она бы стала для него всем.

Почему «бы»? Она уже для него воздух.

Который битым стеклом оседает в легких.

Мила шла за мужем и не понимала, какого черта она вообще в уме его так назвала. Какой он муж? Оглушающая правда затопила ее тело, заставляя мелкие царапины в душе неприятно щипать. Да, она прекрасно понимала, что не было у нее ничего из того, о чем говорили за столом. Не было романтики, не было такой любви и нет. По крайней мере, Ракитин явно не испытывает и не испытывал к ней и сотой доли того, что испытывал к Стасе. Так бывает.

Это Мила любила Сашу, как только увидела, так и полюбила, и с тех пор что бы она не предпринимала, эта любовь тлела в душе, а сейчас распалилась, превратившись в настоящий костер из безответных и больных чувств к нему. Тех, что она не должна была чувствовать по отношению к нему по одной простой причине — она не его любимая, а игра в одни ворота это не по-Багировски.

Нельзя заставить полюбить.

Нельзя стать для человека всем, нельзя вдруг чувствовать к кому-то высокие чувства, если, по сути, у тебя к нему только физическое влечение.

Нельзя заставить полюбить.

Но можно научить ненавидеть. За все страдания, боль, отчаяние.

Мила растирала бегущие по щекам слезы и глушила в себе рыдания. Когда они наконец-то дошли до их халабуды, Саша прижал безвольное девичье тело к себе и утробно прошептал.

— Ты для меня все, просто все.

На что Мила впервые за вечер искренне рассмеялась, да так сильно, что с ней случилась по меньшей мере истерика. Она оттолкнула от себя Ракитина и посмотрела на него с примесью отвращения. Ее взгляд, ленивый и такой чужой, впервые рассматривал Сашу не с удовольствием, которое она себе запрещала, а со жгучей злобой, что граничила с ненавистью.

Под глазами пролегли тени. Это было начало конца.

— Все, говоришь? А что ж ты не делал всего того, что делал для нее? Раз я такое все? — ее голос даже не дрогнул, потому что Мила запретила себе слабость. Она стояла и умирала внутри, но внешне представляла собой скалу.

Плевать, что глаза выдавали ее с потрохами. Но в этом она пока не преуспела, скрывать свои чувства так досконально она пока не могла.

— Мил…

— Заткнись! Я не хочу тебя слушать, я вообще тебя не хочу ни в каком виде и ни под каким соусом. И видеть я тебя тоже не хочу, — она упрямо закрыла глаза ладошками и тяжело задышала. Его запах ощущался теперь острее, и Багирова взвыла от боли.

Да почему все так? Почему так больно? Почему это случилось именно с ней?

— Ты меня купил. Просто купил. Купил статус, купил красивую куклу, которую можно трахать, да? Так просто ведь?! Она на тебя смотрит глазами надоенной коровы, а ты ее трахаешь, совсем как шлюху с трассы. Не очень дорогую, но легкодоступную. И напрягаться не надо, а зачем? Она сама на все пойдет, потому что любит тебя как сучка. Так, да?! — Мила отшатнулась от Саши. А тот, в свою очередь, шагнул к ней, попытался схватить, но она впервые применила то, чему учил ее отец. Выкрутила пальцы, тянущиеся к ней.

— Блядь, Мила, — Ракитин перехватил девушку со спины и сжал в своих руках так, чтобы она больше ничего не могла сделать. — Ты несешь бред полный! Если бы я просто хотел тебя трахнуть, я бы это сделал сразу. Мозги включи, а? — горячее дыхание опаляло кожу и стало для нее ненавистным. Потому что ей было приятно. Ей были приятны его касания. Его шепот.

Она должна была его ненавидеть! Ненавидеть за все это.

— Это просто детская влюбленность, да и не было там прямо такой любви. Я с тобой впервые почувствовал, что значит любить так, что ты готов и жизнь свою отдать.

— Именно потому ты выбрал меня, точную копию той, что не дождалась тебя с армии, да?

— Бред собачий! Вы вообще не похожи!

И Мила снова заскулила, вырываясь из захватал Ракитина. Если бы так просто было взять и освободиться от его оков. Буквально и фигурально.

— Мне плевать! Мне на тебя и на нее плевать! Ты даже пальцем не пошевелил, чтобы я стала твоей.

— Что ты знаешь вообще о моей любви? Ты совсем девочка, а я человек, повидавший такое, что и в страшном сне не приснится. Что ты можешь мне предъявить? Что я, блядь, понятия не имел, как к тебе подступиться, чтобы не видеть отвращения в глазах? Что я больше всего на свете желал тебя заполучить, прокричать об этом на весь мир? Что даже когда ты стала моей, я терялся в твоем присутствии, хоть сам руководил целым отрядом мужиков и шел под пули? Что с тобой я теряю себя? Ты хочешь мне это предъявить? — хрипел на ухо Багировой Ракитин.

Мила прикусила губу и дышала через раз.

— Ты просто хотел меня. Просто хотел меня. И все… И сейчас ты сначала позволил мне быть униженной. Втоптанной в грязь. Ведь кто я такая? Всего-то твоя жена, вынужденная сидеть на празднике жизни твоей бывшей, которая спит и видит тебя вернуть!

— Ты должна обрастать броней, ты должна расти, потому что ты жена военного. Нам всегда будут тыкать на разницу в возрасте. А я старше тебя, малыш. Слишком, — мужчина развернул к себе Милу и посмотрел на нее серьезно. — Я порву этих шавок, но ты должна расти. Учиться защищаться.

Мила затихла, прижимая кулачки к вздымающейся груди. Ее взгляд превратился в мутное нечто. А Сашин, наоборот, прояснился.

— Ты совсем другая галактика. Слишком, настолько, что даже не сравнить. Я старался, должен был задушить больные чувства к девушке, которую мне нельзя. По определению нельзя. Слишком много «но», а с другой стороны, также много было и «да», твердившего, что можно было бы попробовать. О… Господи, как я хотел вырвать из себя разум и оставить искрить только голые чувства при виде тебя. Что ты можешь знать о моих чувствах? Да, хотел тебя, как же я хотел тебя в своей жизни, но потом понимал, что я — убийца. Человек, способный на страшные вещи, плевать, что по отношению к виновным в большинстве своем, — тихо проговаривал Саша. — Но война всегда беспощадна, она не разделяет женщин, детей и стариков от боевиков, нет, она размывает границы. Кто б только знал, что порой по ночам я и спать не мог, чтобы не видеть тела мертвых людей, абсолютно не причастных ко всей этой вакханалии, которую возглавляет старуха с косой, а также те, кому эта проклятая война выгодна. И только вспоминая тебя, я засыпал. В голове все было проще. И ты была там моя. Почему я такой? Потому что. И очень отличаюсь от того пацаненка, который когда-то испытывал детскую влюбленность к девушке, живущей по соседству. Мил. Я другая версия. И эта другая версия любит тебя, как никогда и никого не любила.

Багирова стояла ни жива ни мертва. Она продолжала смотреть в печальные глаза Саши и чувствовать ту же разъедающую внутренности боль.

— Я бежал от тебя слишком долго. Просто не мог макать в это свою чистую девочку. Не мог. Но так хотел почувствовать себя любимым тобой. Факты вещь упрямая. Я мог бы и не вернуться из очередного задания. А зачем моей девочке получать груз двести? Так что я довольствовался малым. Тем, что во внутреннем кармане прямо возле сердца своя броня в виде маленькой фотографии той, которая навсегда останется для меня самым ярким и светлым пятном в жизни, наполненной кровью и смертями, — Мила даже не дышала, когда Саша достал из куртки сложенную пополам фотографию. Ее фотографию с выпускного вечера, где она была просто красавицей. Он так тогда и сказал ей. Заставляя хрупкое девичье сердце биться со скоростью взмахов крылышек колибри.

Это был запрещенный прием. Но такой правильный и правдивый, несмотря на все…

— Если у тебя имеются сомнения в моих чувствах, тогда я не знаю, что еще мне сделать.

Горячие ладони опустились на сгорбленные плечики девушки.

А что она могла? Что она могла вообще сделать в той ситуации?

— Я… я не могу. Мне надо все обдумать, — Мила просипела, не в силах отвести взгляд от пошарпанного фото. Это было выше ее сил, больше того, что она могла бы вытерпеть. Одна часть стремилась к Саше, другая…прочь.

— Что тут думать? Кучка низких и подлых людей решила, что они цари, будучи грязью? Ты собралась об этом думать?! — Саша встряхнул Милу, но она слишком отчетливо понимала, что делать дальше.

— Отпусти меня, — прошептала обескровленными губами. — Если любишь, отпусти меня. Мне…надо все обдумать.

Миле было больно, но она запрещала себе даже думать о той разъедающей душу агонии, что так точечно обосновалась в области сердца. Ракитин нахмурился пуще прежнего, тяжело втянул носом воздух и со всей дури ударил кулаками о стенку по обе стороны от лица девушки. Затем приблизил голову вплотную и задышал надсадно, кажется, даже с болью. Это отдавалось множественными импульсами по телу девушки, она не знала, какие муки в душе мужчины сейчас творились.

Для нее была ее личная обида, ее личная двойственность, неуверенность и попытки разобраться в самой себе. Но как? Как разобраться, если она даже дышать не могла без боли. Ей казалось, что мир разломался напополам. И если раньше она просто понимала, что «их» как одно целое просто не может быть и не думала об этом, то сейчас…сейчас, отведав сладость, пьянящую тело и душу, радость, что так вскружила ей голову, и быстротечное счастье, она, в конечном итоге, чувствовала обиду.

За что? Почему?

— Ты никуда не поедешь, — хрипло выдал Саша, все еще впиваясь болезненным взглядом в свою жену.

— Свяжешь меня? Заставишь остаться? Что дальше? Кляп в рот и сиди у батареи?

— Несешь чушь, Мила. Мы можем просто нормально поговорить обо всем, я исправлю …все свои косяки, все сделаю, — горячие губы коснулись лица Багировой. Девушка замерла словно жертва перед хищником…Что она могла ответить? Если всеми силами пыталась сдержать плотину, что держала ее в шаге от истерики. Слезы вот-вот хлынули бы из глаз.

— Поздно, ты сделал все, что мог, Ракитин, — искусанными губами прошептала девушка, не решаясь поднять свои глаза. Она просто боялась, боялась увидеть в них свой приговор, или пасть окончательно. Еще секунда, и она бы разломалась на части

— Не отпущу тебя.

Вдыхая спертый воздух между их телами, девушка собрала всю волю в кулак и практически прокричала. Зажмурилась и кричала. Совсем как сейчас кричала ее душа.

— Я сбегу, сбегу, даже если ты меня свяжешь, даже если заставишь остаться. И тогда я тебя возненавижу, Ракитин. Обещаю тебя ненавидеть!

Эта фраза подействовала как ушат холодной воды в жаркий день. Знойный.

Девушка била мужчину кулачками в грудь, и Саша больше не сопротивлялся, принимал все, сильнее наваливаясь на девушку. Его руки сами собой обвили такую манящую фигуру, сейчас больше похожую на задыхающуюся рыбку, а сам Ракитин чуть ли не рычал от безысходности. Когда Мила в конечном итоге оттолкнула мужчину, он больше не сказал ничего.

Будто бы все понял, сложил два и два. Мила понимала, что отступать не его удел, но сейчас он решил проиграть сражение, не войну. Возможно, этот проигрыш был нужен им обоим, но размышлять об этом — только теребить и без того глубокие раны.

Ракитин все равно посмотрел на девушку так, словно в этот самый миг терял последнюю связующую их нить. И она ответила ему тем же, не заботясь уже ни о чем. Все, о чем она думала, — поскорее убраться отсюда, чтобы не сорваться. По печальному стечению обстоятельств, расплакаться ей хотелось именно у него на груди. Как несправедлива жизнь, не правда ли?

По побитому взгляду девушки…было все понятно. Багирова умчалась в комнату, где собрала немногочисленные вещи, после чего уселась на кровать и разрыдалась. Тихо, беззвучно. Слезы бесконечным потоком лились по щекам, она их размазывала дрожащими ладошками, и все продолжалось по кругу. Еще и еще.

А затем, словно спустя вечность, она вышла из комнаты с гордо поднятой головой. Прикусив губу так, что во рту разлился металлический привкус. Пора уходить. Иначе все это приведет ее к краху.

Она не просила Ракитина отвезти ее. Вполне справилась бы сама, но что-то ей подсказывало, что это было бессмысленно, бессмысленно пытаться уехать самой. Он бы не отпустил. Саша молча взял ее чемодан и без слов загрузил в машину. Она так же безмолвно уселась на заднее сидение и всю дорогу смотрела в окно.

Кажется, они ехали целую вечность, каждый вздох был похож на пытку, потому что запах Ракитина был везде и всюду. Миле казалось, что эта пытка никогда не закончится. Никогда. Почему с ней приключается такая несправедливость? Почему?

Когда перед глазами замаячил знакомый дом, Багирова немного воодушевилась. И одновременно расстроилась. Странная смесь радости и грусти обрушилась на нее с новой силой, но, превозмогая всю себя, девушка вышла из машины и, не дожидаясь Ракитина, пошла домой. К родителям. Она слышала тяжелые шаги за спиной, кажется, даже чуяла дыхание своего мужа. Оно отдавалась тяжелым грузом в душе, что становился больше с каждой секундой, что приближала ее к разлуке.

Когда Мила занесла руку, чтобы постучать в дверь, Саша перехватил ее со спины и развернул к себе. В этот момент Мила наконец-то осмелилась, подняла взгляд на Ракитина и отшатнулась. Его глаза сейчас представляли темную бездну, способную поглотить все вокруг. Там бушевал целый коктейль, понять который девушка сейчас не могла, но ее так сильно ударило этими эмоциями, что дыхание сперло.

Мужчина сжал губы в прямую линию и заиграл желваками, все еще не выпуская из плена своих глаз Милу.

Так они и смотрели друг в другу глаза, а затем Саша резко наклонился к девичьим губам и впился болезненным поцелуем. И Мила ответила, она кусала, больно, сильно, целовала и плакала одновременно. Это было похоже на самое горькое прощание из всех. Ракитин и не думал останавливаться, сильнее впиваясь в девушку, заграбастывая руками податливое сейчас тело. Все мысли вылетели из головы девушки.

А потом все кончилось.

— Я проиграл сражение, но не войну, — обхватив лицо своей жены, сипло прошептал мужчина. Мила перевела взгляд на его прокусанную губу, а затем мужчина облизал ее, но свежая капелька крови снова выступила на израненной плоти. Сожалений не было. Пусть ему будет хоть немного больно, так же больно, как было ей…Сгорая от болезненных спазмов в грудине, девушка дышала как после марафона.

Ракитин сам позвонил в дверь, а когда на пороге появился отец девушки, молча передал ему чемодан и ушел, не проронив ни слова.

— Ракитин, блядь! — пронеслось вдогонку, но Руслан был сильно оглушен увиденной картиной, чтобы прямо сейчас разбираться с зятем. Куда больше его волновала родная дочь. Она стояла ни жива, ни мертва, бледная и напуганная. Глаза наполнены слезами.

— Дочь?

— Пап, — Мила сорвалась в крепкие объятия отца и расплакалась так, как не плакала никогда. Он бережно обхватил дочь двумя руками и утешительно гладил по голове.

— Одно слово, и он больше никогда тут не появится, — прошептал на ухо дочери Каин.

И от Этого Мила расплакалась еще сильнее. Руслан был очень мудрым человеком, и Мила понимала, что это все сказано сгоряча. Потому что его дочка плакала. Позднее он разберется со всем детальнее, и понятно, что никто никого никуда засылать не будет.

— Нет, — сдавленно выдала девушка. Мать вышла в коридор и прикрыла рот ладонью.

— Руслан? Мила? Доченька, что случилось?

Но Каин бросил на жену тот самый взгляд, и она просто обняла дочь с другой стороны. Так она и стояла, объятая безусловной любовью.

Но так или иначе с этого момента начался ее личный ад на земле, с которым ей придется справляться самостоятельно. Вот только как?

Как справиться с тем, что душа горит в огне? Что ее режут на живую?