Глава 19

Наши дни

В этих краях Игорь никогда не был, поэтому воспользовался навигатором и на всякий случай даже изучил карту: атласам и своему умению ориентироваться в них он доверял больше, чем искусственному интеллекту. Погода стояла прекрасная, пробок на его пути не оказалось, поэтому до места он добрался быстро.

Колёса мягко шуршали по грунтовой дороге, немногочисленные встречные аборигены с интересом поглядывали на его машину и даже оборачивались, любопытствуя, куда он едет.

Первым делом Игорь направился к храму. Как и говорил по телефону батюшка, дело шло полным ходом. Смотреть на споро передвигавшихся по своим делам рабочих было приятно, и Игорь, выйдя из машины, недолго постоял, оглядывая двор храма и само красивое старинное здание церкви, возвышающееся над селом и рекой. Вид с этого места открывался такой, что дух захватывало от красоты и простора. Игорь вдохнул вкусный чистый воздух и вошёл в ограду.

Отца Дионисия он нашёл в храме, тот что-то обсуждал с реставраторами, но, увидев Игоря, сразу же устремился ему навстречу и крепко пожал руку.

— Спасибо, что приехал. Нам очень нужна твоя помощь.

— Я же обещал, — Игорь осмотрелся и покачал головой, — хозяйство у вас, батюшка, большое. Но, я вижу, в поразительно приличном состоянии. Даже фрески уцелели. Не так, чтобы идеально, но уцелели.

— Тоже не устаю удивляться. На наше счастье храм долго был просто закрыт, а потом в нём устроили склад всякого сельскохозяйственного скарба. Поэтому пол и стены внизу исцарапаны, конечно, зато вот своды не пострадали почти. А фашисты сюда, к моей вящей радости, не дошли… — Батюшка задрал голову, посмотрел на роспись плафона над тем местом, где должны были быть царские врата и солея, и улыбнулся, — ничего, Бог даст, всё исправим, и храм будет не хуже прежнего.

— Вы мне дадите список, о котором мы говорили? — спросил Игорь.

— Обязательно. Дед понимал, что его рано или поздно арестуют, готовился к этому и успел всё подробнейшим образом задокументировать. А когда отправлял жену, мою бабушку, к родным, чтобы и её не арестовали, отдал список ей. Бабушка его сберегла, передала моему отцу, а он уже мне. Я его по всем приходам с собой возил, где бы ни пришлось служить. Всё надеялся, что Господь сподобит здесь рано или поздно оказаться. И услышан был. — Отец Дионисий снова счастливо заулыбался и развёл руки, словно удивляясь чуду Божьего замысла и попечения о нём и о выстоявшем в непростые времена храме. — Дел, конечно, ещё невпроворот. Начать и кончить, как говорится. Но, главное, работы начались. Вот стены побелим, алтарь сделаем, и можно будет иконы на место возвращать…

— Я вас понял, батюшка, — кивнул Игорь. — И тоже готов приступать.

— Тогда пойдём в мой вагончик. — Отец Дионисий повлёк Игоря к боковому выходу из храма. — Ключи от дома, который я тебе присмотрел, и список у меня там. Да и поесть тебе надо с дороги.

— Спасибо, я не голоден, — Игорь всё никак не мог привыкнуть к тому, что духовный отец всегда заботится о своих чадах всемерно, в том числе и об их физическом благополучии.

— Ничего и слышать не хочу! — шутливо нахмурился отец Дионисий, как-то незаметно подталкивая духовное чадо в сторону маленького вагончика, приютившегося в дальнем углу, прямо у входа на старинное кладбище. — Как я буду в глаза матушке смотреть, когда она узнает, что ты приходил, а я тебя не привёл поесть? Она ведь в курсе, что ты с дороги. Ты что, хочешь ссоры в почтенном семействе?

— Не хочу, батюшка, — Игорь рассмеялся и покаянно вздохнул.

— Тогда за мной! — скомандовал отец Дионисий и быстро пошёл в сторону вагончика, на пороге которого тут же, видимо, заметив их в окно, появилась немолодая румяная женщина. Матушка всплеснула руками и поспешила навстречу:

— Ой, Игорёк! Приехал! А я, как знала, сегодня пироги поставила! Пойдём, пойдём, милый.

Игорь уже не возражал и только благодарно улыбался. Они с отцом Дионисием дружили много лет, и для семьи духовника он давно стал своим.

К дому, который сосватал ему батюшка, Игорь подъехал уже в тёплых летних сумерках. Старый, но ещё вполне крепкий и опрятный пятистенок располагался как нельзя удобнее: почти на краю села, в небольшом тупичке, и выходил тремя окнами на храм, а остальными в большой запущенный и от того очень красивый и какой-то живой сад. Игорь удовлетворённо вздохнул, припарковал машину, взял из салона сумки и поднялся на маленькое крылечко.

Замок открылся легко, внутри, хотя все окна были закрыты, не пахло затхлостью и чужим незнакомым духом. «Наверное, матушка всё проветрила и вымыла», — подумал Игорь и немного смутился. Он не привык, чтобы о нём заботились. Раньше это приходило в голову только родителям и Лере. Но родители уже давно перебрались в Москву, куда отца пригласили работать. А в родном городе, где Игорь, пусть нечасто и не подолгу, но жил, самым близким человеком для него оставалась Лера. Она была готова мчаться по первому зову и всячески помогать, но Игорь никогда не забывал, что у падчерицы своя жизнь, и не давал ей расходиться и уж слишком опекать его.

Но то Лера, на которую он имел влияние. А матушке Фотинье он был не указ. Их с отцом Дионисием дети давно выросли, сыновья уже даже служили на разных приходах, кто дьяконом, а кто и иереем. Внуков временно, пока дедушка с бабушкой жили в таких стеснённых условиях, в гости не привозили. Вот и скучала матушка, не привыкшая к малолюдью в их с батюшкой доме, искала, кого бы приласкать да обиходить, и заботилась о рабочих, восстанавливающих храм, а теперь и об Игоре.

Новому жильцу дом понравился. Игорь никогда не был капризным и хорошо помнил своё простое детство, поэтому отсутствие удобств его не смутило. Он разложил вещи, а потом ещё долго сидел на крыльце, глядя на резко очерченный на фоне догорающей ещё зари храм и думая о том, какая странная и при этом удивительная штука жизнь.

Вот, к примеру, казалось бы, неуместная и несчастливая его любовь к Анжеле, которая принесла ему столько боли. Но теперь, по прошествии многих лет, душа уже не болит, и остались от тех дней только немногочисленные воспоминания и самый близкий человек — Лерка, ставшая для него и дочерью, и другом. Согласился бы он всё изменить, выпади такая возможность? Чтобы не было Анжелы, а — значит — и боли и разочарования, которые ему выпали? Но и Леры тогда тоже не было бы.

Игорь отбросил травинку, которую жевал в задумчивости. Нет, не согласился бы. И, пожалуй, ничего бы он в своей жизни менять не стал. Давно уже убедился, что каждый шаг меняет ход событий. И если за счастье быть отцом Леры нужно было заплатить, то он не жалеет об этом. Хотя пятнадцать лет назад ему было больно, конечно.

Или взять эту девочку, подругу его дочери. Каково ей пришлось? Лера в тот вечер примчалась к нему в таком состоянии, что он даже не сразу понял, что произошло. Она рыдала и кричала, и он долго не мог её успокоить, хотя всегда легко утешал дочь. Но не в этот раз. Лера захлёбывалась и вся тряслась от боли и ненависти. А он, когда она немного успокоилась, сказал, что пройдёт время, и Марина уже не будет жалеть об этом дне.

— Более того, Лерик, — шептал он тогда дочери, — возможно, она будет думать об этом событии с благодарностью…

— Ты что, издеваешься? — возмутилась Лера и сердито уставилась на него. В заплаканных глазках-щёлочках мелькнула обида.

— Не издеваюсь, — мягко улыбнулся Игорь и рассказал дочери обо всём. О том, как любил её мать и как страдал, когда она бросила его. О том, как ненавидел себя за слабость и за то, что не может забыть её. А ещё о том, как сейчас рад, что те страшные дни были в его жизни…

— Но ты же один, — напомнила, икая и всхлипывая, Лера.

— Я не один. — Покачал он головой. — У меня есть ты. А если бы тогда всё сложилось по-другому, и я не встретил Анжелу, у меня бы тебя не было. И вот тогда моя жизнь была бы гораздо-гораздо хуже…

— Зато спокойнее, — фыркнула Лера и тут же посерьёзнела: — а то, что она тогда изменила тебе и ушла, это тоже хорошо?

— После этого я занялся карьерой и кое-чего добился. Сначала хотел что-то доказать твоей маме и ещё хотя бы немного забыться. А в итоге всерьёз увлёкся… Ну, и потом, жизнь моя ещё не закончена и, надеюсь, закончится не скоро. Так что ещё посмотрим, к чему всё придёт. Иногда последствия проявляются далеко не сразу…

— Ага. Я, кажется, начинаю тебя понимать, — Лера почти успокоилась и теперь задумчиво смотрела на него. — Всё, что ни делается, всё к лучшему?

— Если не всегда, то очень часто. — Согласился он. — Гораздо чаще, чем к худшему. Только иногда приходится подождать…

— Или поторопить судьбу! — не дала ему закончить его чрезвычайно активная дочь.

— Это уж кому как проще, — вытер он ей последние слёзы и крепко обнял. Лера прижалась к нему, и они ещё долго сидели так, обнявшись, и думая каждый о своём.

Больше к этой теме они не возвращались. Но теперь Игорь вспомнил тот разговор. Неужели и правда то, что произошло пятнадцать лет назад, в его жизни отозвалось только карьерным ростом? Неплохо, конечно, но как-то слишком… скучно, что ли… Хотя, грех жаловаться.

Игорь встал, и вошёл в дом. Пора было ложиться спать, а с утра за работу. Он обещал батюшке помочь, и он сделает это.

1948–1963 годы

Филиппа так и не крестили. Пелагея ходила к Наталье Васениной часто, играла с подросшим мальчиком, с удивлением замечая, что, несмотря на явное сходство со своей тёмненькой матерью, мальчик неуловимо напоминает ей своего отца. И она любовалась им, вспоминая двух дорогих ей людей: Ивана и Дуню.

Когда Филипп пошёл в первый класс, прибавилось поводов для радости и гордости: учился мальчик прекрасно, и Пелагея, устроившаяся в школу завхозом, с умилением и нежностью примечала, как любят его одноклассники и учителя.

По молодости к Пелагее несколько раз сватались. Бабушка советовала приглядеться, но внучка раз за разом мягко, но категорично отказывала женихам. Прасковья повздыхала-повздыхала, да и смирилась. И впрямь, не неволить же…

После школы Филипп отправился в город — поступать в институт. Удалось это ему легко. И теперь Пелагея раз в месяц в воскресенье ездила к нему в общежитие: возила деревенские небогатые, но вкусные гостинцы и просто навещала. Филипп её любил, относился к ней, как к старшей сестре, всегда радовался её приезду и водил гулять по городу, показывая самые красивые и любимые им места. Пелагея в такие дни возвращалась домой счастливая, окрылённая.

В один из весенних дней, когда Филипп оканчивал первый курс, они пошли гулять в городской парк и попали под сильный дождь. В общежитие прибежали мокрые до нитки. В комнате, где жил Филипп, никого не было: друзья на выходные разъехались по домам.

— Вытирайся, вытирайся скорее, — смеялась Пелагея, отжимая над тазиком, прихваченным из общей душевой, длинную косу. — Рубашку снимай, а то до костей продрогнешь.

— В пуговицах запутался, — отфыркивался от стекающей с волос воды Филипп, — неудобно мокрую расстёгивать.

— Помочь? — по привычке предложила Пелагея, которая всегда опекала его.

— Да я сам, — вдруг смутился парень и повернулся к ней спиной. Пелагея от удивления не сразу отвела глаза и только поэтому успела заметить на шее Филиппа, когда он стал стягивать рубашку, какой-то шнурок. Мелькнула догадка. Она подошла поближе, взяла парня за мокрые плечи и повернула к себе. На длинном гайтане висел маленький крестик.

— Глупенький, — Пелагею затопила горячая нежность. — Зачем же ты от меня скрываешь? — Она сунула руку в ворот платья, потянула за шнурок и показала лежащий на ладони старинный крест. — Ты разве не помнишь его? Ты, когда маленький был, любил его в ручках держать, когда у меня на коленях сидел.

— Не помню, — виновато протянул Филипп и несмело улыбнулся. — Я крестился недавно. Теперь прячу крест ото всех, вот и тебе боялся показывать.

— Умница ты моя. — Пелагея с трудом сдерживала слёзы. — Если б ты знал, как порадовал меня. Вот бабушке расскажу — она счастлива будет.

— Нет, ей не говори! — жарко попросил Филипп.

— Да не твоей, моей бабушке, — улыбнулась Пелагея. — Твоей не буду. Только не увидит ли сама?

— Я осторожно. Уже полгода как крестился. И ничего — никто и не заметил. А дома я сейчас нечасто бываю.

— Ну, и ладно. Ничего, Филипушка. Придёт время, когда можно будет не скрывать…

— Ты думаешь?

— Уверена.

— Вот и Лидочка так говорит…

— Лидочка? — понимающе улыбнулась Пелагея.

Филипп быстро посмотрел на неё и покраснел.

— А не из-за неё ли ты крестился?

— Из-за неё, — после короткой паузы ответил Филипп. — Она мне столько рассказала… И я поверил…

— Это хорошо. Это очень хорошо. — Пелагее было так радостно, что она попросила:

— А познакомь нас с Лидочкой. Мне кажется, мы подружимся.

И Филипп познакомил. В следующий раз на автовокзале вместе с ним Пелагею встречала невысокая светленькая девушка.

— Дуня, — представилась она.

Пелагея непонимающе замерла. А как же Лидочка?

— Лидочкины родители зовут её Лидуней. Или просто Дуней, — пояснил смеющийся счастливый Филипп.

— Его маму звали Дуней, — с трудом переборов оторопь хрипло пояснила Пелагея девушке.

— Ой, ведь и правда! — обрадовалась Лидочка. — Евдокия — это ведь Дуня!

— Мы её всегда называли так, — дрожащими губами улыбнулась Пелагея.

— И меня, пожалуйста, тоже зовите Дуней, — попросила девушка.

— Обязательно.

— И ты, Филипп, тоже.

— Ты уверена? — удивился тот. — Это как-то… не очень современно.

— Зато очень ласково. И как твою маму.

Филипп посмотрел на неё и улыбнулся:

— Хорошо. Так и буду звать. Всегда.

— Всю жизнь! — потребовала девушка.

— Всю жизнь! — пообещал Филипп.

А Пелагея стояла рядом, во все глаза смотрела на них и вспоминала Ивана и Евдокию. Их уже так долго нет. А она — счастливая — смотрит на их сына и его Дуню, любуется ими и радуется вместе с ними. Как же хорошо жить!

Бабушка, когда услышала очередную новость, не сдержалась, заплакала.

— Второй раз такую радость мне привозишь, Палашенька. В тот раз про то, что Филипушка крестился. Теперь про Дуню. Расскажи-ка мне всё. И ничего не упусти. Вот помру, встречу Ивана с Евдокией и всё-всё им расскажу. Чтобы и они порадовались…

— Бабушка, — с укором протянула Пелагея.

— Не смотри на меня так, — утёрла слёзы уголком платка Прасковья, — это жизнь. И ничего грустного в этом нет… Рассказывай… Рассказывай…