Глава 24

Наши дни

— В эфир передача выйдет на той неделе, — степенно делился новостями Фёдор Андреевич, пока Марина чистила собранные утром грибы. Он почему-то был серьёзен и даже не сыпал по своей привычке французскими словечками.

— Жаль, что я посмотреть не смогу. Телевизора-то нет, а Интернет у нас почти не ловит.

— Да уж, тебе, городской, поди, непривычно в келье-то жить… Пелагея под себя дом обустраивала, а ей немного нужно было. Затворница…

Марина покачала головой:

— Я же здесь с детства все каникулы проводила. И никогда без телевизора не страдала. Да и сейчас не страдаю. Но передачу с вами посмотрела бы. Интересно очень.

— А ты, Маришка, к нам приходи, — предложил Француз. — Мои обрадуются… Жена пирогов напечёт. Она у меня гостеприимная.

Марина знала улыбчивую молчаливую жену Фёдора Андреевича, с которой он прожил уже полвека, и хотела было согласиться, но вспомнила, что внук почтенной четы — поклонник Тифа, и неопределённо ответила:

— Поживём — увидим.

При мысли о том, что бесхитростный мальчик начнёт расспрашивать о Тимофее, ей стало неприятно, и она, чтобы Фёдор Андреевич не начал уговаривать, поспешила перевести разговор:

— А эти ваши родственники… Они совсем дальние, наверное?

— Ну, как дальние… У нашего-то француза, оказывается, была родная сестра. И это её потомки. Но лет-то прошло ого-го сколько. Поэтому хоть и из одного корня, но веточки-то далеко друг от друга…

— А они обрадовались?

Марина спрашивала не из вежливости. Ей и правда было интересно. Ведь никто и не верил, что возможно найти родственников не через десятилетия, а через две сотни лет. Марина представила себе это и ощутила трепет: история и людские судьбы всегда волновали её. Пожалуй, не мечтай она с самого детства быть врачом, как мама, то, наверное, пошла бы в историки. Это ведь удивительно: разбирать, разматывать, как запутавшиеся нитки, события, произошедшие давным-давно.

— Да кто их поймёт, французов-то? — усмехнулся Фёдор Андреевич. Марине показалось, что усмешка вышла невесёлой. — Вроде как обрадовались. На передачу-то приехали, не отказались. Да ведь чужая душа ведь потёмки. Вот я тебя считал девочкой хрупкой, ранимой. А ты, смотри-ка, совсем другая. И силы откуда-то берёшь, и жизнь поменяла полностью, не побоялась…

От неожиданной нежности и даже восхищения, прозвучавших в голосе Француза, Марина смутилась. А Фёдор Андреевич, видимо, поняв это тут же совсем другим, будничным тоном поинтересовался:

— А качели-то мои живы? Или не смотрела?

— Ой! — Марина прикрыла рот рукой. — Я и забыла про них, Фёдор Андреевич! Наверное, не сохранились. Я бы заметила, на берег-то ведь ходила… — она, краснея от того, что приходилось лукавить, посмотрела на старика. В его глазах искрился смех.

— А вот и не права ты, Маришка! На месте они.

— Неужели я такая невнимательная?! — Марина порывисто встала с лавки, на которой они сидели, отложила нож и попросила:

— Вы подождите меня, пожалуйста! Я сейчас, сбегаю, посмотрю и вернусь.

— Ну, беги, беги, — согласился тот. Тон, которым это было сказано, и улыбка старика показались Марине многообещающими. Она кивнула и быстро пошла, а потом и правда побежала на берег реки. Там, чуть левее от дома, много лет назад Француз сделал для неё качели. Обычная доска была привязана к толстому горизонтальному суку дерева, стоявшего на самом обрыве. И маленькая Марина, качаясь на этих простых качелях и взлетая над тропинкой, сбегающей вниз, к реке, зарослями рогоза и даже водой, чувствовала себя птицей.

Бабушка, впервые увидев это, ахнула и с тревогой посмотрела на Француза, но тот веско успокоил:

— Не бойся, Пелагея Васильна. Я верёвки самые лучшие взял. И обещаю тебе, что каждую весну буду их менять. Не упадёт Маришка.

— Тогда ладно, пусть висят, — разрешила бабушка. А Марина взвизгнула от счастья и повисла у Француза на шее:

— Спасибо, Фёдор Андреевич! Спасибо!

— Качайся, качайся, Маришка, — смутился тот от такой благодарности.

И Марина качалась. Иногда она проводила на качелях целые часы, наблюдая, как течёт внизу река, как на другом берегу бродят по холмам стада и садится вдали, за храмом, солнце. И это был её мир, в котором она была счастлива.

Потом Марина выросла и стала приезжать реже. А однажды не обнаружила качели на знакомом месте. Ей было жаль, но она подумала, что кто-то случайно сломал их, и не стала ничего говорить ни бабушке, ни Французу. Фёдор Андреевич был уже не так крепок, как раньше, и просить его починить качели Марине было неудобно.

Но сейчас она бежала на берег, а сердце выскакивало из груди от детского предвосхищения чуда.

Качели висели на том же суку, что и раньше. Места, за которые были привязаны верёвки, чьи-то заботливые руки, чтобы качели не резали кору, обернули свёрнутыми в несколько слоёв кусками толстой кожи. Марина, заметив это, улыбнулась: как и прежде. Фёдор Андреевич всегда очень любил природу и заботился о ней. Милый, добрый, дорогой Француз… Слёзы выступили на глазах, и Марина не стала вытирать их.

— Качайся, качайся, Маришка, — раздался за её спиной знакомый голос, в нём были нежность и тепло.

Она медленно оглянулась. Старик стоял в нескольких шагах позади неё, как тогда, много лет назад, и улыбался. И только бабушки не было рядом. Марина тронула рукой натянутую верёвку, посмотрела, как качнулась доска, взлетая над пустотой, быстро подошла к Французу и порывисто обняла его за шею:

— Спасибо!

Старик прижал её к себе и погладил по голове.

— Порадовал я тебя?

Отстранившись, Марина посмотрела на него с благодарностью:

— Так порадовали. Я и забыла, когда так радовалась. Как же вы смогли? Это ведь опасно: такая высота. И на самом обрыве!

— Ну, я же как-то уже объяснял тебе, что важно правильно делегировать полномочия, — Француз опять заговорил привычным тоном весельчака и балагура. — Мне Миша помог, плотник наш. Да ты, наверное, знакома с ним. Он к Алевтине захаживает, маме твоего Пети.

— Знакома, да, — вспомнила Марина. — Тогда и ему большое спасибо.

— Ну, это уж ты ему сама скажи. Встретишь — и скажи. Доброе слово, сама знаешь…

— Знаю. Но ведь вы ему и заплатили наверняка. Разрешите, я вам верну эти деньги…

— Маришка-Маришка, совсем вы в своём городе одичали, — печально посетовал Француз. — Не всё за деньги делается. Кое-что и по дружбе.

— Простите, Фёдор Андреевич, — расстроилась от того, что огорчила старика, Марина. — Я обязательно поблагодарю Михаила.

— А вот это правильно, — сразу же повеселел Француз.

— Да когда же вы успели качели сделать? — вспомнила она. — Это ведь так близко от дома, а я и не слышала.

— Ну, ты же не всегда здесь сидишь безвылазно. Иногда и уходишь. Вот мы и воспользовались. Как увидел я, что ты мимо моего дома прошла, так Мишане позвонил, мы в его машину сели и сюда прикатили. А сами качели я загодя сделал. И верёвки заранее заготовил. Всего и делов-то было: сумку с лестницей взять. А здесь Миша быстро справился. — Француз посмотрел на Марину смеющимися глазами и махнул рукой:

— Ну, порадовали тебя — и хорошо. Я бы даже сказал, се манифик. А мне пора. Пошёл я.

— Спасибо! — уже в спину ему крикнула Марина.

— Качайся, Маришка! — усмехнулся, оглянувшись, Француз и бодро и быстро для своих лет зашагал по тропинке, ведущей в село.

А Марина подождала, пока он скрылся за поворотом, села на качели, расправила длинный сарафан и оттолкнулась ногой от земли.

Долго, до самой темноты, взлетали качели над рогозом и тёмной водой, и Марина всё смотрела, смотрела вдаль, за реку и на храм. Детская радость смешивалась с горечью взрослых воспоминаний, пахло нагревшейся на солнце полынью и хотелось плакать. От счастья или от боли, она и сама не знала.

Борис не подвёл. На следующий же после их разговора день прислал эсэмэску с адресом и мобильным телефоном Леры. Кирилл почувствовал непривычное волнение и сам удивился: давно уже прошли те времена, в которые ожидание встречи с девушкой оказывало на него столь сильное воздействие. А вот поди ж ты…

Ещё тогда, в подъезде Марины, когда Лера налетела на него, когда он увидел в её глазах обжигающую смесь ярости и отчаянья, что-то похожее на восторг шевельнулось в его душе. Ну, и девчонка, подумалось. И захотелось, чтобы она посмотрела на него другими глазами.

Когда она вытеснила его к дверям, а сама проскользнула мимо и помчалась по улице к своей маленькой машинке, на ходу — он понял это по её движениям — вытирая слёзы, Кирилл испытал что-то похожее на чувство утраты. Никогда эта девочка не захочет не то что разговаривать — идти с ним по одной стороне улицы. В тот день Лера села в красную машину и умчалась, а он остался стоять у подъезда, чувствуя себя хуже некуда.

Но теперь ситуация изменилась. И можно было попробовать поговорить с девушкой. Упускать эту возможность Кирилл не хотел и, на всякий случай предупредив отца, что вернётся поздно, отправился к дому Леры.

Её не было долго. Но, наконец, во двор въехала знакомая маленькая красная машинка. Пока Лера искала место для парковки, Кирилл глубоко подышал, успокаивая заколотившееся сердце, и пошёл в её сторону. Лера достала из багажника сумки, даже на вид очень тяжёлые. Кирилл подождал, пока она закроет машину, шагнул к ней, перехватил пакеты и тихо сказал:

— Разрешите я вам помогу.

Тихий голос не помог. Лера от неожиданности отшатнулась и чуть не упала, резко дёрнув на себя сумки. Кирилл одной рукой подхватил её, а другой продолжал крепко держать пакеты. Девушка вскинула на него глаза и сердито изумилась:

— Вы-ы-ы?!

— Да, это я. Вы только не кричите. Но мне нужно с вами поговорить.

— Не буду я вам ничего про Марину рассказывать! — возмутилась Лера и снова сильно дёрнула пакеты на себя. Ручки одного не выдержали, по асфальту запрыгали яблоки.

Кирилл посмотрел на них и приготовился к сердитой отповеди. Но вместо этого Лера расстроенно поморщилась и совершенно нормальным, только очень грустным голосом сказала:

— Ну, вот. А я хотела пирог испечь.

— Ничего. Сейчас мы их соберём, — пообещал ей Кирилл. — Для пирога они вполне сгодятся. — И он аккуратно вынул пакеты из рук Леры, которая перестала сопротивляться, поставил их на скамейку и сел на корточки. Лера опустилась рядом и тоже принялась в сгущающихся сумерках отыскивать раскатившиеся в разные стороны фрукты.

— Так о чём вы хотели поговорить? — спросила она, ползая у своей машины.

Кирилл раскрыл было рот и только тут подумал, что его рассказ Лера сможет принять за бахвальство. От мысли об этом стало неприятно, и он просто сказал:

— Я уволился с телевидения. И пришёл спросить, чем могу помочь вам с Мариной.

— Вы хотите помочь? — Лера нашла последнее яблоко и медленно поднялась, не отводя от него потрясённого взгляда. Кирилл, которому от этого взгляда стала тошно (до чего довели девчонку, что она от предложения помощи так теряется!), тоже встал, глядя на Леру сверху вниз, и вынул из её сжатых пальцев яблоко.

— Да, хочу, — кивнул он и прямо взглянул на неё.

Несколько секунд Лера строго смотрела на него. Было заметно, как в ней борются сомнения в его искренности и возникшая симпатия. Кирилл знал, что обычно вызывает у людей доверие, и впервые пожалел об этом. Очень подходящее свойство для мошенника и негодяя — производить хорошее впечатление в первые же минуты знакомства. Сейчас эта настороженная девушка, имеющая веские причины сомневаться во всех и в каждом, пошлёт его куда подальше и даже подробный путь объяснит. И будет права, конечно. Но сделать он всё равно больше ничего не мог, поэтому стоял и твёрдо, без улыбки смотрел Лере в глаза. Наконец она спросила:

— А почему я должна верить вам?

Кирилл вздохнул и, очень надеясь, что это не прозвучит как похвальба, сказал:

— Я уже попытался помочь Марине.

— Каким же это образом?

— Вы видели выпуск «Смотреть не вредно», в котором разоблачили Тифа?

— Видела, — Лера смотрела на него не слишком ласково, но и без ненависти.

— Я снимал для него сюжет в нашем городе…

В глазах Леры появилось понимание:

— Тот, в котором журналисты беседовали с коллегами и пациентами Марины?

— Да, а ещё с соседями, учителями и другими знакомыми…

— И вы это делали за деньги? — уточнила Лера.

Кирилл наклонил голову:

— Не буду лукавить, мне за это заплатили. Но, когда я узнал, какую работу предстоит делать, был готов участвовать в этом бесплатно.

— Что же помешало?! — насмешливо поинтересовалась Лера. Но в её голосе не было злости. И Кирилл усмехнулся и честно ответил:

— Человек, который просил меня снять этот сюжет, посчитал бесплатное сотрудничество вредным для репутации канала. Хотя я и клятвенно пообещал никому об этом не рассказывать.

Отвечая на вопрос, Кирилл всё время прямо смотрел на Леру и только поэтому заметил, как вспыхнула в её глазах смешинка:

— И вы сопротивлялись, но он силой всучил вам деньги?!

— Примерно так и было, — Кирилл тоже улыбнулся.

— Какой коварный тип!

— Нет, он не коварный, — не согласился Кирилл, который даже в шутку не любил за глаза говорить о знакомых плохо.

Лера снова испытующе посмотрела на него и вдруг сказала:

— Почему-то я вам верю. И готова поговорить с вами.

— Где и когда?

— Сейчас. — Лера подхватила порванный пакет. — Пойдёмте ко мне. — И она направилась в сторону своего подъезда.

Кирилл взял остальные пакеты и пошёл следом.

На следующее утро Марина нарезала в саду самых красивых цветов и пошла на могилу к бабушке. Старое, прихрамовое, кладбище уже давно, одновременно с церковью, закрыли. Но и новое было неподалёку, в небольшом светлом лесочке, сбегавшем с холма за храмом к маленькому ручью, который вытекал из реки, петлял по полям и терялся в дальнем заболоченном овраге.

Бабушке их кладбище, как это ни странно, всегда нравилось. Она часто ходила сюда на могилы родных и Марину брала с собой. От привычки ли, или от того, что кладбище было светлым и очень ухоженным, но девочке среди могил не было ни страшно, ни тоскливо. Только лёгкая светлая грусть касалась своим крылом.

Каждое лето на кладбище созревало много земляники, которую никто никогда не собирал. Яркие, светящиеся на жарком летнем солнце ягоды казались маленькой Марине фонариками. И она, петляя между могилами вслед за бабушкой, любовалась ягодками и слушала её рассказы о тех, мимо чьего последнего приюта они проходили. И почти для каждого у Пелагеи находилось доброе ласковое слово. От этого Марине казалось, что в их селе жили только хорошие, честные и работящие люди, а весь мир представлялся почти сказочным.

И в этот раз на кладбище всё было так, как она помнила. Только внизу, у самого ручья прибавился один холмик. Марина подошла к нему, положила к простому кресту цветы и села прямо на траву, опершись спиной о ствол молодой сосенки Пригревало, переговаривались о чём-то не известные ей птицы, муравьи целеустремлённо пробегали по своим делам, и чуть слышно журчал ручей. Марина закрыла глаза, представляя, что рядом с ней на траве сидит бабушка, и затихла, слушая мир, окружающий её, и свои мысли. Из оцепенения её вывел тихий голос:

— Кажется, что у нас рай. А ведь в этом раю убивают людей…

Марина вздрогнула, открыла глаза и отшатнулась…