Глава 25

1965 год

В год окончания института Филипп и Дуня расписались в городе. Пелагея в этот день была с ними. Приехала и уже сильно сдавшая Наталья. Смоляная раньше коса её стала почти седой, блёклой, словно выгоревшая на солнце и вымытая дождями и талым снегом прошлогодняя трава, но лицо было значительным и приятным, хоть и по-прежнему строгим.

Жена внука Наталье понравилась. Только удивило скромное платье Дуни. Пелагее она шепнула:

— Что-то уж совсем под горлышко. В такую-то жару. Как гимназистка какая. Чудно…

Пелагея улыбнулась краешками губ и не стала спрашивать, где всю жизнь прожившая в селе Наталья видела гимназисток. Ей-то было понятно, почему Дуня выбрала такой фасон: они с Филиппом не хотели, чтобы бабушка заметила крестик. Да и от остальных его тоже скрывали. Не те времена, когда можно не таиться. Филиппу было проще: надел рубашку, расстегнул не больше двух пуговиц — и никто ничего не заметит. А вот Дуне приходилось проявлять осторожность, выбирая фасоны платьев.

— Просто она хорошая и скромная девушка, — только и сказала Пелагея. Наталья покивала:

— Что да, то да. Хорошая. Вижу.

На этом обсуждение молодой жены Филиппа к радости Пелагеи закончилось.

Уже провожая гостий на автовокзале, Филипп шепнул:

— Через неделю, в воскресенье, мы венчаемся. Приезжай, пожалуйста. Адрес вот.

Он сунул в руку Пелагее записку, она обещающе пожала его пальцы, с улыбкой кивнула и одними губами ответила:

— Приеду.

— Спасибо. — В глазах Филиппа были нежность и благодарность.

— И вам спасибо, — Пелагея любовно посмотрела на него и незаметно для окружающих перекрестила.

— Палаша, садись давай! Скоро отправление, — поторопила её Наталья, уже стоявшая у дверей автобуса.

Пелагея быстро расцеловала молодых и нырнула в жаркий, нагревшийся за день на солнце салон. Филипп и его Дуня стояли у автобуса и махали им. Весёлые, молодые, любящие. Пелагея заметила, как Наталья смотрит на них долгим взглядом, но не смогла понять, о чем она думает.

Венчались Филипп и Дуня в старом, каким-то чудом уцелевшем маленьком храме в сельце, до которого Пелагея добиралась на перекладных три часа. Но она и пешком бы прошла этот путь, лишь бы быть в такой день рядом с ними.

Выбравшись из попутки, Пелагея сразу увидела на краю села обшарпанный храм и поспешила к нему, чувствуя, как сильно стучит от волнения сердце. Филиппа, высматривающего ее у ворот, она увидела издалека. Он так явно обрадовался ей, что Пелагея чуть не прослезилась.

— Благослови нас, родная, — попросил Филипп, когда она подошла. И Пелагея, радуясь, что догадалась захватить из дома старую венчальную пару, которая сохранилась ещё со дня венчания её бабушки и дедушки, в тихом зелёном дворе храма благословила их с Дуней, чувствуя, как по щекам против воли бегут слёзы.

Кроме неё и молодых, у храма были только родители Дуни, пожилая женщина, её крёстная мать, и преклонных лет мужчина, похожий на священника.

— Мой крёстный отец, — шепнул Пелагее Филипп. — Он старый друг семьи Дуниного папы и староста этого храма. Мы с ним очень подружились, и я просил его стать моим восприемником..

Пелагея из-за плеча Филиппа смущённо поглядела на собравшихся, но, увидев их простые, приветливые лица, ощутила спокойствие и радость. С мамой и отцом Дуни они тепло поздоровались и даже обнялись. Крёстный отец Филиппа с большим уважением пожал руку, которую она протянула, и сказал:

— Прекрасного человека вы воспитали, Пелагея Васильевна.

— Разве ж это я? — смутилась она. — У Филиппа очень хорошая бабушка.

— Разумеется, — согласился мужчина. — Но, насколько я знаю, она больше заботилась о телесном, а духовное — это уж ваша заслуга.

Пелагея, которая от похвал всегда терялась, хотела было мягко возразить, но тут их пригласили внутрь храма. Все они маленькой сплочённой кучкой перекрестились троекратно и прошли в притвор. Пелагея в эти минуты чувствовала себя частью дружной семьи, единого целого и была счастлива, что Филипп в этот день не один. И только мысль о том, что никого больше из его родных нет рядом, немного омрачала её радость.

Но долгое, по всем правилам совершённое венчание утешило её, и домой она вернулась, переполненная благодарностью за то, что ей посчастливилось пережить в маленьком храме.

Когда она уже в сумерках подошла к дому, то увидела на завалинке Наталью.

— Ну, и куда ездила? — строго спросила та.

Пелагея замерла на мгновение и честно — иначе она не могла — ответила:

— На венчание.

— Филипп? — только и спросила Наталья.

И в её голосе вместо обиды или ожесточённости Пелагея с изумлением услышала надежду. Неужели? Она присела рядом с Натальей и посмотрела в её взволнованное, бледное, со следами былой красоты лицо.

— Они с Дунечкой.

Наталья долго молчала, глядя в себя. Пелагея не стала торопить её и тоже ничего не говорила. Наконец Наталья прошептала:

— Вот и хорошо.

Пелагея, не веря своим ушам, посмотрела на неё. Но та больше ничего не сказала, с трудом встала с завалинки и пошла к калитке. Уже выйдя за неё, она повернулась:

— Как помру, разок заупокойную литию по мне прочти, Пелагея.

И, не говоря больше ни слова, Наталья зашагала прочь, тяжело опираясь на палку.

Через месяц она умерла во сне. Её просьбу Пелагея не исполнила. Они с Филиппом и Дуней заплатили знакомому водителю грузовика, и тот привёз в дом Натальи старого священника, который отпел покойницу по всем правилам. Сама Пелагея в своём потрёпанном, доставшемся ей от бабушки помяннике перенесла имя Натальи из той половины, где были вписаны живые, в ту, по которой молилась об усопших, и каждый день во время утренних молитв теперь вспоминала не только многочисленных родных, но и своего любимого, его жену Евдокию и мать Наталью. Литию она читала не раз, как просила Наталья, а до сорокового дня, веря, что душа той радуется этому.

Ещё через год у Филиппа и Дуни родился мальчик, которого назвали Романом. В крёстные матери позвали Пелагею. Когда молодые родители попросили её об этом, Пелагея не удержалась и заплакала от счастья. Крестника своего она полюбила с такой силой, словно это и правда был её сын. А когда мальчик подрос, и стало ясно, что он очень похож на своего погибшего молодым деда, счастью её и вовсе не было предела. Только иногда было сложно не назвать малыша Ванечкой. Но за этим Пелагея неусыпно следила, не желая огорчать Филиппа и Дуню, подаривших ей такое счастье.

— Ромочка, — звала она ребёнка, которого родители часто привозили к ней. И мальчик бежал, раскинув ручки, и обнимал её за шею. А счастливая Пелагея поднимала глаза со стоявшими в них слезами к небу и шептала:

— Спасибо, Господи. Спасибо!

Наши дни

Марина была уверена, что она на кладбище одна, а хвоя, устилавшая землю, приглушила шаги, поэтому слова, сказанные глухим голосом, так испугали Марину. И только спустя несколько мгновений, успокоив бешено колотящееся в рёбра сердце, она вдумалась в сказанное:

— В каком смысле убивают?

Алевтина стояла рядом, прислонившись к крашенной голубой краской скромной ограде соседней могилы. Ответила она не сразу, задумчиво посмотрела на ручей, почти не видимый в высокой траве, вздохнула протяжно, опустилась рядом и только потом неторопливо пояснила:

— А так и убивают. Я маленькая была, когда у нас соседка пошла поутру в лес и пропала. Её не сразу хватились. А когда нашли, увидели, что висок у неё пробит.

— А соседка была молодая?

— Нет, старая. Но ещё крепкая. Могла бы пожить.

— Ну, это ещё ни о чём не говорит, — Марина не хотела обижать Алевтину недоверием, но всегда считала себя человеком рассудительным и не склонным к паникёрству. — Возможно, у неё закружилась голова, или она оступилась и ударилась. День был жарким?

— Осень была, дождь шёл. — Алевтина ответила сухо, и Марине показалось, что она недовольна её реакцией и желанием найти рациональную причину гибели старушки.

— Тогда вполне могла поскользнуться на листве. Она очень скользкая, когда мокрая. Да и сердце могло подвести или давление…

— В милиции так же сказали… — усмехнулась Алевтина, неодобрительно глядя на Марину.

— Почему же тогда вы сомневаетесь?

— Потому что икона пропала.

Услышав про икону, Марина насторожилась:

— Какая икона?

— А старинная. Она у этой нашей соседки в красном углу висела. А когда мы с мамой дом перед поминками убирали, угол пустым оказался.

— Так, может, родственники убрали?

— Не было у Капитолины никого.

— То есть вы думаете, что преступник убил её, чтобы беспрепятственно забраться в дом и украсть икону?

Услышав этот вопрос, Алевтина в упор посмотрела на Марину — та сразу почувствовала себя неуютно — и насмешливо приподняла брови:

— А вы думаете по-другому?

Марина решила не отвечать и снова задала вопрос:

— Чем был повреждён висок? Палкой? Камнем? Кастетом?

— Не знаю точно. Мама говорила, что Капитолина ударилась о дерево или о корень. Там корни из земли выступают сильно.

— А могу я поговорить с вашей мамой?

Алевтина молча покачала головой. Марина решительно встала и протянула руку: вести такие разговоры сидя в расслабленной позе ей показалось неправильным. Алевтина руки не приняла и легко встала сама. При этом платье красиво обтянуло её крупную, но пропорциональную и привлекательную фигуру.

— Не можете, — наконец ответила Алевтина. — Мама умерла в прошлом году. — Она отряхнула платье и пошла, ловко лавируя между вразнобой поставленными оградками.

— А как фамилия Капитолины? — в спину ей крикнула Марина, не понимая, зачем Алевтина начала этот странный разговор.

— Аввакумова, — отозвалась женщина, медленно, будто испытывая терпение собеседницы, обернувшись.

Эта фамилия совершенно точно была в бабушкином списке. Значит, пропавшая икона была из храма? Марина хотела уже проститься и в одиночестве подумать над полученной информацией, но тут вспомнила начало разговора:

— Алевтина, а почему вы сказали «людей»?

— Что? — оглянулась и непонимающе посмотрела на неё мама Пети.

— Вы сказали, что здесь убивают людей. Почему во множественном числе? Допустим, Капитолина Аввакумова умерла не своей смертью. Но кто ещё?

Алевтина сделала несколько шагов к Марине, оглянулась, словно проверяя, нет ли кого поблизости, и только после этого тихо сказала:

— А вы уверены, что ваша бабушка умерла своей смертью?

Такого Марина не ожидала услышать и на несколько секунд онемела. Алевтина всё это время стояла и смотрела на неё. Наконец, Марина взяла себя в руки и уверенно сказала не столько собеседнице, сколько себе:

— Да, уверена. Проводили вскрытие. Обширный инфаркт.

— Ну, вы же доктор, — с сожалением, как на маленькую глупышку, протянула Алевтина. — Неужели вы не понимаете, что её могли сильно напугать? Она же умерла в лесу. Нашли её сидящей у дерева. Много ли надо такой старушке?

— Напугать? — Марина задумалась. Такая мысль не приходила ей в голову. Бабушка была стара, и её смерть не вызвала ни у кого вопросов. Вскрытие провели только потому, что на этом настоял отец. Почему-то ему было важно знать, от чего умерла его крёстная мать.

— Да, напугать. И, возможно, специально.

— Я даже представить не могу, кому это может быть нужно. — Марина с недоверием посмотрела на собеседницу. — У бабушки ничего не пропало. При ней был кошелёк, денег в нём было немного, но всё же. И ключи от дома не взяли… — Про себя Марина подумала о том, что и единственная оставшаяся у них икона на месте, но вслух об этом говорить не стала. — А почему вы думаете, что её специально напугали?

— Я ничего не думаю. До свидания, — внезапно сказала Алевтина, резко повернулась и пошла прочь.

Со стороны села к кладбищу подходили какие-то женщины. Они поздоровались с Мариной и занялись своими делами, убирая две расположенные рядом могилы. Марина поискала глазами Алевтину; та, не глядя ни на кого, быстро двигалась в другую сторону, словно не хотела, чтобы женщины заметили её.

Марина в задумчивости поправила цветы на могиле бабушки и пошла в сторону дома. Слова Алевтины не показались ей убедительными. Мало ли что придёт в голову от скуки? Чтобы бабушку испугали так, что не выдержало сердце? Это бабушку-то, которая прожила долгую трудную жизнь и давно уже была готова к смерти и не боялась её? Чем можно испугать такого человека? Нет, не складывается…

Неспешно идя по лесу, Марина всё думала, думала о словах Алевтины и решила, что та вряд ли права. Про смерть старушки и пропавшую икону стоит попробовать узнать, а вот про бабушку… Про бабушку — это явно домыслы. Придёт же в голову такое. Марина неодобрительно хмыкнула, вставила ключ в простой, ещё советский, замок, повернула его и вошла в дом.

До неё донеслось какое-то копошение, в дальней, бабушкиной комнате что-то щёлкнуло, раздался звук открываемой оконной рамы и кожи коснулось дуновение ветра. Испугавшись, Марина оглянулась в поисках того, что могло послужить оружием, схватила висящий на печке в специальном креплении старый бабушкин ухват, осторожно, на цыпочках подкралась поближе и заглянула в комнату. Там никого не было. Но окно было распахнуто настежь, а цветная домотканая дорожка собралась волнами, словно кто-то в испуге метался по ней.