Глава 29

Наши дни

К храму Игорь возвращался в странном состоянии, определения которому дать не получалось. Перед глазами стояла сцена на крыльце, а в ушах звучал отчаянный крик Марины.

Тифа он, к своему удивлению, узнал сразу, и тут же накатило неконтролируемое бешенство, равного которому с ним ещё не случалось. Не задумываясь, Игорь бросился к наглецу с желанием стереть со смазливого лица самодовольную улыбку, которая вечно играла на ярких губах певца, и только с большим трудом удержался, ограничившись парой ударов. Зато за шкирку этого слизняка тащил с огромным удовольствием, если не с наслаждением. И это тоже было новым для него ощущением. Обычно Игорь предпочитал худой мир доброй ссоре. Но не в этот раз.

Когда он, избавившись от общества Тифа, вернулся к Марине и увидел её испуганное лицо, то пожалел о том, что не заставил Тифа на коленях просить прощения у девушки, которой тот причинил столько зла. Ведь каким же беспринципным мерзавцем нужно быть, чтобы в очередной раз посметь приблизиться к той, чью жизнь уже сломал? Эх, рано он его отпустил…

Все эти мысли раздирали Игорю душу, пока он отчитывался перед Лерой и с острой жалостью разглядывал царапины, оставленные Тифом на шее Марины, но тут же исчезли, стоило ему прикоснуться к прохладной коже и ощутить под пальцами трепещущее горло. Марина стояла, вытянувшись в струнку, напряжённая и смущённая, а ему хотелось прижать её к себе и защитить от всего мира, который обошёлся с ней так жестоко…

Хорошо, что весёлый старик пришёл вовремя. А то как бы он жил потом с ощущением, что воспользовался растерянностью и благодарностью испуганной девушки? Ей сейчас вообще наверняка ни до чего. У неё жизнь развалилась на куски, и любимая бабушка умерла, как уже сообщила ему дочь. А тут он нарисовался, чуть-чуть помог и сразу же потребовал платы. После такого можно рассчитывать только на презрение…

При мысли об этом Игорю стало тошно. Нет, однозначно старику он очень обязан. Помог остаться человеком, а не оскотиниться и не опуститься до уровня этого Тифа. Не случись в жизни Марины испытаний и бед последних недель, вполне допустимо было бы и форсировать события. Но только не сейчас… После таких душевных травм отношения с ней можно строить только исподволь, медленно и бережно. А хочется-то не тянуть, именно форсировать. С первой же встречи захотелось.

Ещё тогда, разглядывая Марину, пока она помогала раненому командиру Петру Шубанову, Игорь ощутил, что в его жизнь вошло неожиданное и неуместное чувство. Ощутил — и почему-то не испугался, а обрадовался. И возникла вдруг надежда, что всё-таки появится у него настоящая семья, о которой он всегда мечтал, но в последние годы уже перестал надеяться. И даже наличие взрослой дочери не могло помешать этим отношениям. Ведь Лера и Марина лучшие подруги. И Игорь позволил себе помечтать, о том, как хорошо всё может получиться. Если только Марина, конечно, поверит ему после всего того, что ей пришлось пережить.

А его дочь-то какова! Знает его, как облупленного. Ведь когда ещё жалела, что он приехал на родину слишком поздно… Словно понимала, какое впечатление произведёт на него её подруга. Умна у него дочь, ох, умна…

Игорь ускорил шаги, размышляя, как и что теперь он будет делать. Ни до чего так и не додумался, понимая только одно: в его жизни во второй раз появилась девушка, за один ласковый взгляд которой он готов на всё. Только теперь он вдвое старше, и дело не в юношеской горячности, а в чём-то другом. Да и девушка совсем другая. Ему такие раньше не встречались…

Ровно в шесть вечера Марина была у дома Француза. В другой день она бы пришла пешком, но сегодня, после всех событий, побоялась оставить икону в доме, положила её в багажник и в гости отправилась на машине. Всю дорогу она раздумывала, как бы попросить у хозяев разрешения припарковаться на территории участка и при этом не раскрыть причины, но так ничего и не решила и теперь немного нервничала, опасаясь за сохранность иконы.

Дом Фёдора Андреевича всегда нравился Марине. Пожалуй, не имелось в селе более красивого и ухоженного хозяйства. Сам Француз был, хотя и немного чудаковатым, но очень мастеровым, умевшим, казалось, буквально всё, что могло пригодиться деревенскому жителю. А от других сельчан его отличала неуёмная тяга ко всему яркому, радующему глаз. Поэтому дом, гараж, забор и даже самые утилитарные хозяйственные постройки выглядели так, словно сошли со страниц журналов "Приусадебное хозяйство" и "Мой сад".

Жена Фёдора Андреевича не уступала своему мужу. В её палисаднике, вокруг дома и в саду всё цвело, плодоносило и росло так, как больше ни у кого в их краях. Неудивительно, что утопающий в разноцветье старый, но при этом невероятно ухоженный дом был местной достопримечательностью. К Французу и его Нонне Макаровне ходили перенимать опыт и брать семена и саженцы не только односельчане, но и жители окрестных населённых пунктов. Однако пока ещё никто даже не приблизился к достижениям хозяев необыкновенного дома и восхитительного сада.

Марина, идя по выложенной из старого кирпича дорожке, привычно любовалась клумбами, огромными сиреневыми, голубыми, розовыми и белыми гроздями гортензий, увитыми плетистыми розами арками и перголами, откуда свисали цветы, названия которым она и не знала.

— Федя, Мариночка пришла! — радостно воскликнула откуда-то из кустов Нонна Макаровна и вынырнула из-под очередной арки с букетом в руках.

— Здравствуй, Мариночка! Как хорошо, что ты к нам выбралась! — полной загорелой рукой она обняла гостью и поцеловала её. Пахло от хозяйки ванилью, корицей и розами. Марина вдохнула знакомый с детства запах и почувствовала себя почти счастливой.

— Здравствуйте, Нонна Макаровна!

— Ты проходи, проходи, милая. Я сейчас цветы в вазу поставлю, и будем за стол садиться, — и хозяйка заспешила к дому.

Марина смотрела ей вслед и улыбалась. Всё-таки Француз и его жена были очень похожи своим жизнелюбием, гостеприимством и умением превращать всё, к чему прикасаются, в красивое и дарящее радость. Удивительные люди.

Правда, иногда Марине казалось, что они живут не то чтобы вместе, а как будто параллельно друг другу, занятые каждый своим делом.

Француз увлекался своей исторической родиной, её историей и культурой, а Нонна Макаровна над хобби мужа снисходительно посмеивалась. При этом сама она была страстной вышивальщицей. О её огромных вышитых копиях знаменитых полотен русских художников ходили легенды. И ведь все они были правдой. Стены дома и правда были почти сплошь увешаны её работами в красивых рамках, которые делал для жены Француз.

При этом вместе супруги почти никуда не ходили. И, если Фёдор Андреевич очень дружил с бабушкой Марины и ещё несколькими стариками и вообще вёл активную жизнь, будучи, помимо прочего, председателем сельского комитета пенсионеров, то его жена, хотя и всегда отличалась приветливостью, ни с кем тесной дружбы не водила, была, как говорил её муж, социально и политически индифферентна и довольствовалась общением с роднёй. Даже за калитку она выходила довольно редко, давно уже препоручив общение с внешним миром мужу и детям. Однако всё это не мешало пожилым супругам жить друг с другом уже много лет.

Размышления Марины прервал сам хозяин, который вышел откуда-то из-за дома, расцеловал её и, увидев за забором машину, скомандовал:

— Давай-ка, ставь свою красавицу во двор! А то по улице мальчишки туда-сюда носятся. Неровён час поцарапают.

И он отправился открывать ворота.

Марина обрадовалась, что не пришлось даже просить, поблагодарила его, загнала машину и проследовала за Французом в дом.

Как она и предполагала, стол ломился от яств. Нонна Макаровна, усадив гостью на лучшее место, не давала ей встать, хотя Марина и порывалась помочь. Но пожилая женщина сама сновала из комнаты на кухню, принося или унося то одно, то другое, а Фёдор Андреевич развлекал девушку беседой, рассказывая о записи передачи.

Наконец, началась заставка.

— Нонна, иди скорее! — прокричал Француз. — Всё самое интересное пропустишь!

— Иду-иду! — откликнулась его жена и через несколько секунд присоединилась к ним. Все уселись поудобнее и затаили дыхание.

Передача оказалась интересной. Марина и раньше смотрела несколько выпусков: ей нравились истории необыкновенных встреч спустя годы. Но в этот раз всё, конечно, было по-особенному. Всё-таки главный герой сидел рядом с ней и подробно разъяснял происходящее.

— Да, такого за годы существования нашей передачи ещё не было! — тем временем радостно делился своими впечатлениями ведущий передачи, глядя сияющими глазами в камеру. — Встречи спустя годы и даже десятилетия разлуки — это наш профиль. Но воссоединение родных через два столетия случилось впервые! Удивительная история! Члены нашей команды просили передать вам, Фёдор Андреевич, слова восхищения. Ведь долгий и сложный путь вы проделали почти в одиночку, обратившись к нам за помощью только на завершающей стадии поисков. Но это и не удивительно, ведь вы, дорогой Фёдор Андреевич, потомок славного рода из… — тут ведущий сделал театральную паузу и лукаво спросил: — Как вы думаете, из какой области Франции ваши предки?

Старик задумался ненадолго, в глазах его заплясали смешинки:

— Да неужели из Гаскони?

— Да! Да-да-да! — восторженно закричал ведущий. — Именно оттуда!

При этих словах студия взорвалась аплодисментами и восхищёнными возгласам. Негромко зазвучала песня о Гаскони из «Трёх мушкетёров», создавая праздничное и одновременно лиричное настроение. Француз на экране потупился. Марина украдкой покосилась на старика и увидела, что он смущён. Зато Нонна Макаровна переводила ласковый взгляд с сидящего рядом мужа на его изображение. Видно было, что она гордится им.

После очередного блока рекламы в студию пригласили и приехавших с исторической родины Фёдора Андреевича гостей. Родственники Француза оказались обаятельными стариками, поджарыми и хорошо одетыми. Они эмоционально лопотали на своём красивом мелодичном языке, смеялись шуткам Фёдора Андреевича и в удивлении цокали языками, слушая историю поисков. Гости студии тоже охали и ахали, а красивые ведущие прикладывали ладони к щеками, потрясённо качали головами и другими способами выражали крайний восторг.

Было почти темно, когда радушные хозяева, наконец, отпустили Марину. Нонна Макаровна уже после окончания передачи долго показывала свои новые работы, пейзажи с видами Франции, рассказывала о том, что планирует вышить в ближайшее время.

Ещё хозяйка собрала для гостьи целую сумку баночек и контейнеров с салатами, пирогами и соленьями. Марина отнекивалась, со смехом просила пощадить её фигуру или хотя бы уменьшить количество угощений. Однако Нонна Макаровна ничего не слушала, методично и аккуратно наполняя ёмкость за ёмкостью. Когда зазвонивший телефон отвлёк её, Марина хотела уже вздохнуть с облегчением. Но жену сразу же сменил сам Француз. И тут-то Марине пришлось подключить всё своё красноречие, чтобы убедить доброго старика не засовывать в сумки ещё и содержимое холодильника.

Потом Француз с женой провожали Марину, стоя у ворот и придерживая их створки, чтобы поднявшийся к ночи ветер не ударил машину. И эта забота трогала девушку, заставляя её сглатывать набегающие слёзы: ведь ещё совсем недавно так о ней заботилась бабушка.

Выгнав машину на улицу, Марина вышла, чтобы проститься с хозяевами. Фёдор Андреевич был весел, а вот его жена выглядела грустной. Марина обняла её и тепло поблагодарила. Нонна Макаровна погладила её по голове и вытерла ладонями повлажневшие глаза.

— Ну всё, всё, Мариночка, поезжай. А то поздно уже, — подтолкнула она гостью к машине. И это тоже было очень похоже на их обычное расставание с бабушкой. Марина быстро села в машину, помахала старикам и поехала к лесу, стараясь не заплакать. Воспоминания всё ещё причиняли ей острую боль.

Доехав до дома, Марина опасливо осмотрелась, на всякий случай достала из бардачка газовый баллончик и, повесив на локоть два тяжёлых пакета с гостинцами, настороженно поглядывая по сторонам и прижимая к себе икону, быстро пошла к дверям.

Было тихо, никто не выскочил из-за кустов, и, немного успокоившись, она порылась в сумочке, отыскивая ключи. Уже вставив один из них в замок, Марина вытащила телефон и направила приветственно вспыхнувший экран на дверь. Неяркого света вполне хватило для того, чтобы стало видно: волоска, который она, собираясь в гости, предусмотрительно закрепила за деревянные заусенцы на самой двери и на косяке, не было.