Глава 43

Наши дни

Машину к дому Игорь перегнал уже после того, как солнце нырнуло в дальние подсолнуховые поля. И если у храма было ещё довольно светло, то на его участке густая вечерняя тень уже окончательно расправилась с днём. Поэтому женщину на качелях он заметил не сразу и сначала обрадовался, решив, что это Марина. Но тут же понял свою ошибку и испытал острейшее разочарование.

Едва он, заставляя себя играть радушного хозяина, подошёл к качелям, женщина вскочила с неожиданной быстротой.

— Здравствуйте, Игорь! А я к вам!

— Здравствуйте, Алевтина. Чем обязан? — Игорь изо всех сил старался быть вежливым, но разочарование всё же сквозило в его словах и тоне. И Алевтина это заметила.

Почему-то такого холодного приёма и такого откровенного разочарования она не ожидала. Видимо, привыкла к давнему обожанию соседа по улице Михаила и в глубине души считала себя неотразимой. Но сейчас напротив неё стоял мужчина, которому она совершенно явно была не нужна. И теперь Алевтина мучительно придумывала невинное объяснение своему визиту, удерживая на губах приветливую, но равнодушную улыбку.

— Да я… я хотела спросить, надолго ли вы здесь. А то у меня знакомые планируют дом снять в нашем селе. А этот, пожалуй, им подошёл бы… — она растерянно замолчала, чувствуя, как кровь прихлынула к лицу, и радуясь, что в сумерках этого не видно.

К счастью, хотя бы не пришлось врать. Знакомые, подбирающие жильё, у неё и правда имелись.

— Пока не знаю. Здесь у меня ещё много работы. Но я могу сообщить вам, когда соберусь уезжать, чтобы ваши знакомые связались с хозяевами. Если, конечно, им не срочно нужно снять дом, — тем временем говорил Игорь, но его слова почти не касались слуха Алевтины.

Она смотрела на его спокойное, не сказать, чтобы идеально красивое, но привлекательное лицо, грустную усмешку, притаившуюся в глазах, твёрдые губы и чувствовала себя хуже некуда. Алевтина спешно простилась и ушла. До последнего она надеялась, что Игорь окликнет её. Но он молчал. Прячась за кустом, Алевтина оглянулась. Игоря на улице уже не было, а в двух окнах его дома зажёгся свет. Она дёрнулась, как от пощёчины, и быстро зашагала прочь.

У храма уже затих рабочий шум, но в селе слышны были голоса. И Алевтина, не чувствуя в себе силы видеть соседей, беседовать с ними и вести себя, как будто ничего не произошло, направилась домой не по дороге, а по тропке вдоль реки. Каблуки выходных туфель продавливали утоптанную стёжку, мешая идти, от этого она ещё сильнее сердилась и горше плакала. Наконец, Алевтина сняла их и босиком побежала к дому, но вскоре запыхалась и снова перешла на быстрый шаг.

В том месте, где так неудачно упал Петя и которое показал ей, как только смог ходить, ей внезапно вспомнилась потрясённая то ли её видом и поведением, то ли вообще присутствием у дома Игоря докторша. Пожалуй, той было ещё хуже. Но на войне как на войне. Так, что ли, говорят? Хотя… Кто знает, что там у докторши с Игорем. Может, и нет ничего… Или есть? С лица-то она сразу спала. Алевтина даже немного испугалась за неё. Пожалуй, всё-таки есть.

Ну, значит, ей повезло. «Ещё бы, городская фифа, — зло подумала Алевтина. — А деревенские ему не подходят». Размышляя так, сердясь на себя, Игоря и Марину, она дошла до дома. Сын, к её удивлению, уже вернулся с прогулки, хотя до назначенного времени был ещё почти час, и сидел за столом, в тишине, не включив ни телевизор, ни так любимый им музыкальный центр.

Сразу же забылись все проблемы и накатила тревога.

— Что случилось, сынок? Ты плохо себя чувствуешь?

— Нет, всё в порядке, мам. Ты не волнуйся.

— Как же не волноваться, когда ты сам на себя не похож. С ребятами поссорился?

— Да нет. Всё в порядке. Просто я тебя ждал.

— Слушай, Пётр, — стала наливаться раздражением Алевтина. — Ты меня не пугай. Быстро признавайся, что натворил!

— Я ничего не натворил, мам, — Петя на секунду запнулся и тут же умоляюще выпалил:

— Мамуль, давай отдадим Марине Романовне икону! Она ведь не себе просит, а для храма!

Даже неожиданный удар из-за угла не потряс бы Алевтину так сильно. Она тяжело осела на стул напротив сына и долго смотрела на своего мальчика. Хотелось снова заплакать, закричать, разбить что-нибудь. Почему? Ну, почему в её жизни всё так плохо?!

Алевтина молчала. Её сын тоже. Он смотрел на неё испуганными просящими глазами и улыбался сквозь слёзы. И вдруг, изумив саму себя, Алевтина кивнула:

— Ты прав, сынок. Давай отдадим. Вот завтра же и отдадим.

Сын так обрадовался, что обида на неудавшийся вечер и нескладную жизнь сжалась, откатилась в дальний уголок души и затаилась там, не напоминая о себе. Глупая она, глупая. У неё же есть самый лучший мальчишка на свете, а она себя жалеет! Обнять бы его сейчас. И горе — не беда. Словно прочтя её мысли, Петя вскочил, обежал стол и обеими руками прижал голову Алевтины к своей груди.

— Мама! Мамочка! Ты у меня самая лучшая! Какая же ты у меня молодец! Только знаешь что?! А давай сейчас отвезём?

— Так темно же, — напомнила Алевтина.

— Ну и что? Ещё не поздно. А у нас велосипеды с фарами. Нам же их дядя Миша установил!.. — тут он осёкся и испуганно посмотрел на мать, опасаясь, что она рассердится на упоминание о соседе. Но Алевтина молчала. Петя понял, что она колеблется.

— Мамочка! Ты только подумай, как там сейчас Марине Романовне. Она ведь совсем одна! А ей ведь никто иконы не вернул. Я, когда ты ушла, по ребятам побегал, поспрашивал. Кое-кто тоже слышал, как ей отказывали. А я видел, что она домой шла с пустыми руками! Ей же сейчас так обидно, наверное… Давай её пожалеем!

— А давай! — решительно встала Алевтина. — Сейчас я переоденусь и поедем. Ты пока рюкзак свой школьный достань из кладовки. Икона должна в него поместиться.

— Спасибо! Спасибо! — заверещал Петя. И Алевтине вдруг стало совсем спокойно. Какой же хороший мальчишка у неё, оказывается. И она должна быть такой, чтобы ему не было за неё стыдно. И она будет такой.