Глава 7

Наши дни

Родной голос прозвучал неожиданно. Пелагея бросила тяпку и разогнулась. Марина уже почти бежала по тропинке, лицо её светилось от радости.

— Бабушка! Это я! Я не одна!

— Ты ж моя стрекоза! Приехала, родная моя! — Пелагея протянула руки и обняла свою любимицу. За всю свою долгую жизнь лишь троих людей она любила так, что сердце замирало от счастья: Ивана, своего крестника Ромочку, давно уже ставшего Романом Филипповичем, и его дочку Мариночку. Но только Марину понимала, словно саму себя. Всё ж таки тоже девочка.

Себя разменявшая девятый десяток Пелагея всё ещё никак не могла почувствовать глубокой старухой. Ей всё ещё интересно и весело было жить. Всё с таким же предвкушением радости просыпалась она каждое утро. И жизнь никогда не обманывала её. Она ведь такая, жизнь-то. Если ты её любишь не за что-то, а просто так, если ты восторгаешься самыми незначительными дарами: красивым рассветом, первой весенней бабочкой, искрящейся снежинкой, серым бесконечным осенним дождём — то она всегда ответит взаимностью и даст столько поводов для тихой радости или слёз восхищения, что только успевай замечать.

Пелагея успевала. И тогда раньше яркие, а теперь выцветшие губы жарко шептали слова благодарности Тому, кто всё это создал. Да и как не благодарить? Ведь как права была бабушка: столько красоты вокруг…

Вот и Мариночка была такая же: всё видела, всё подмечала, умела радоваться мелочам и этим была понятна и близка Пелагее. О лучшей внучке и мечтать не приходилось. Спасибо тебе, Господи… Пелагея привычно поблагодарила Бога и крепко прижала свою стрекозу к себе.

— Бабуленька, я не одна, — снова повторила Марина, поцеловав её ласково, и чуть отстранилась.

Тимофей, стоявший поодаль, шагнул вперёд. Пелагея близоруко сощурилась и радостно, как дорогому и долгожданному гостю, сказала:

— Здравствуйте!

— Добрый, — ответил Тимофей, которому всегда лень было договаривать приветствие.

Марина смутилась и зачастила:

— Бабуля, это Тимофей. Он музыкант, певец. Тимофей, это Пелагея Васильевна, моя любимая бабушка. Я тебе о ней много рассказывала.

— Музыкант — это хорошо. — Одобрительно улыбнулась старушка. — Музыканты и певцы людям жить помогают.

Тимофей от похвалы чуть расслабился, заулыбался, но старушка вдруг глянула зорко и добавила:

— Если добрые песни поют. У вас добрые песни?

Растерянность промелькнула по лицу Тимофея:

— Ну… обычные современные песни… Я пока только начинаю…

Спасла Марина. Она в этот момент достала из багажника сумки с продуктами, закупленными в огромных количествах в магазине, и передала их Тимофею.

— Бабулечка, это к столу и тебе до моего следующего приезда. Чтобы ты сама из магазина не таскала. Покажи, пожалуйста, Тимофею, куда нести, а я пока остальное достану…

Тимофей подхватил сумки и выказал готовность нести их куда нужно. Но тут из леса вышли красивый старик с мальчиком лет одиннадцати.

— Доброго здоровьица всей честной компании! Бонжур! — поздоровался старик. — Мон шер амии, Полин, мы тебе земляники принесли. А то отойдёт уж скоро, а ты, поди, и не поела. Бон апети!

Пелагея всплеснула руками, прыснула совсем по-девичьи:

— Да не надо, Фёдор Андреич! Собирал-собирал, спину свою больную гнул, а теперь мне принёс. Как я, по-твоему, есть ягоду, твоими горючими слезами политую, буду?

— С удовольствием. — Отрезал старик. — Спину не я гнул. У меня на это спина помоложе и поздоровее имеется. Я наводчиком был. У меня дальнозоркость. Стоя каждую ягодку вижу. Фёдор, неси землянику!

Внук Фёдора Андреевича подошёл и не глядя протянул корзинку деду. При этом голова его была повёрнута чуть ли не на девяносто градусов назад.

— Ты что это, Фёдор, от Пелагеи Васильевны глаза отводишь? Она ж не Медуза Горгона, не окаменеешь, обернись, поздоровайся… — заворчал его дед.

Внук послушно посмотрел на Пелагею, бросил умеренно почтительное «здрасьте», но тут же снова отвернулся.

— Ты чего, Федь? — заволновался его дед. — Вспомнил что?

Мальчик, который всё это время завороженно смотрел на Тимофея, отмер, пошевелил губами и спросил:

— Вы… Тиф? — в голосе его прозвучали восторг и страх услышать опровержение.

Его дед грозно прикрикнул:

— Ты что это ругаешься, анфан террибль?! Ты как человека обзываешь?!

Тимофей, всё ещё не привыкший к тому, что его начали узнавать, да ещё и где, практически в лесу, польщённо кивнул:

— Да.

Мальчишка радостно подпрыгнул и завопил:

— Вот это да! Я все ваши клипы на Ютубе смотрю! Автограф дадите? А то мне не поверит никто…

— Где он тебе должен автограф дать? — Снова рассердился старик. — На лбу?! Вот привязался к человеку! Не позорь деда, пошли домой. А ля мэзон, я сказал! Заглянули в гости на свою голову. Прости, Пелагея Васильна. Пардон муа, мон шер ами Полин! И вы, юноша со странным именем, простите великодушно.

Старик развернулся на месте и решительно зашагал между деревьями. Внук с отчаяньем взглянул на Тимофея, но покорно потащился за дедом.

— Мальчик! — окликнул его Тимофей. — Я тебе автограф дам. Ты попозже заходи. Я подпишу и Пелагее Васильевне оставлю… Пелагея Васильевна, вы же не против?

Пелагея засмеялась и покачала головой. Марина благодарно посмотрела на Тимофея. А Федя ликующе взвизгнул и вприпрыжку помчался за дедом. Старик сердито оглянулся, дождался мальчика, подтолкнул в спину и проворчал:

— Поменьше скачи, молодой джейран! Всю землянику потопчешь и изомнёшь.

Пелагея посмотрела им вслед, посмеялась ласково и обернулась к гостям:

— Тимофей, а как Федюшка-то вас назвал? Тиф? За что это он так?

— Да, это мой псевдоним… — объяснил Тимофей.

Пелагея перестала улыбаться, взгляд её стал серьёзным.

— Тиф, значит… А вы имеете представление, что это такое?

— Да, по-моему, болезнь какая-то…

Теперь Пелагея смотрела на гостя уже не серьёзно, а грустно-грустно.

— Маришенька, — ласково попросила она внучку. — Ты бы рассказала Тимофею, что за болезнь-то. Или я расскажу. И не как врач, а как человек, который видел, как от тифа умирают. А то имя такое красивое в заразу переделали…

Пелагея подхватила одну из сумок и пошла по тропинке к дому. Марина с Тимофеем за её спиной переглянулись. Марине было стыдно. Могла ведь подумать, что бабушке, у которой тиф убил мать и которая сама заразилась и выжила чудом, будет больно. А с другой стороны, кто же мог подумать, что здесь, в лесу, они встретят мальчика, который узнает Тимофея? Она вздохнула и поторопилась за бабушкой.

1941 год

В старом доме ещё не спали, когда раздался стук в окно. Пелагея испуганно замерла, стоя лицом к красному углу: они с бабушкой только что спустились с чердака, где теперь читали утренние и вечерние молитвы, и она хотела помолиться ещё и внизу.

Бабушка поднесла палец к губам, быстро глянула в маленькое окно и осторожно приоткрыла дверь. Тут же внутрь хлынул холодный ночной воздух, а между косяком и дверью показалось старческое сморщенное лицо.

— Здравствуй, Прасковья, — чуть поклонилась старуха.

Бабушка распахнула дверь шире и посторонилась.

— Здравствуй, Фроловна. Ты что в ночи-то пришла? Случилось чего?

Старуха нерешительно потопталась на пороге, глянула на замершую Пелагею и попросила:

— Пойдём на двор.

Бабушка накинула шаль и вышла. Пелагея быстро оделась и выскользнула следом. Бабушка заметила внучку, но знака уйти не сделала, и девочка, поняв это как разрешение присутствовать при разговоре, осталась на крыльце.

Фроловна уже сидела на завалинке. Спина её была согнута, руки нервно сжимали и разжимали бедную тёмную ткань юбки. До Пелагеи доносился слабый старческий голос:

— С просьбой я, Прасковья… — Старуха Фроловна говорила с трудом, то и дело прерываясь. — …Бабы говорят, ты иконы из храма нашего спасла, а теперь даёшь, кому нужно…

Пелагея вытянулась в струнку, прислушалась. Бабушка ничего не сказала и не кивнула, но Фроловне, видимо, и не нужно было подтверждение, потому что она негромко продолжила: — Дай и мне, Прасковья… Сил нет никаких… Видишь, ночью пришла… Не потому, что боюсь, что увидит кто. А потому, что спать ложусь — и не сплю. Всё о своих думаю…

Ведь все мои на войне. Пять сынов и девять внуков. На старшего уже похоронку получила. Только и остаётся мне, что молиться. А как молиться за упокой ли, за здравие, когда в избе ни одного образа?..

Внуки-то мои хорошие ребята, но глупенькие пока. Ничего о жизни не знали до войны этой проклятой. Комсомольцы… Все иконы убрали, в красном углу картинки какие-то свои повесили… И ушли на фронт… Вернутся ли?.. — Старуха снова помолчала. Пелагее было её так жаль, что даже глаза налились слезами, которые на осеннем холоде казались обжигающе жаркими.

— А мне как? Перед углом с глупыми картинками на коленях стоять и о своих молить?.. — в голосе Фроловны слышалась горечь. — Вот и сегодня не сплю… Всё молюсь, молюсь… А всё будто в пустоту… Раньше бывало лампадку зажгу, на лик святой посмотрю — и душа сама с Богом говорит… А теперь как?..

Слаба я, Прасковья… Позволила иконы забрать. И будто окаменело всё внутри, вот тут… — Пелагея в слабом свете из окна увидела, как Фроловна потёрла сильно потёрла грудь. — И храм закрыт, склад в нём. Некуда мне свою боль понесть… И так нестерпимо стало, что я оделась и к тебе пришла… Пожалей ты меня, старую, трусливую. Дай хошь какой образ…

— Сейчас, Фроловна, сейчас. — Бабушка заговорила ласково, с состраданием. — Ты входи… А я скоро…

— Я уж здесь подожду. — Отказалась старуха. — Спаси тебя Господь, Прасковья. Добрая ты и внучка у тебя золотая… — Теперь голос Фроловны звучал почти радостно. — Буду и за вас тоже Господа молить…За то, что не дали злому делу свершиться…

В этот раз бабушка появилась совсем скоро. Пелагея знала, что икон на чердаке почти не осталось. С того дня, как к ним пришла мама Ивана, они были готовы к тому, что за иконами будут приходить, и уже не удивлялись. Каждый раз, отдавая очередной образ, бабушка писала, кому именно отдала, и готовила следующий. Словно знала, что и за ним тоже скоро придут. Пока она ни разу не ошиблась.

Увидев на крыльце бабушку, Фроловна вдруг закачалась и встала на колени прямо посреди двора, в осеннюю грязь. Пелагея кинулась к ней — поднимать. Но бабушка не дала, глянула строго и покачала головой. Трясущимися руками Фроловна приняла самый красивый и радостный, по мнению Пелагеи, образ Богородицы. Ей даже от одного названия делалось светло. Она любила повторять его, будто пробуя на вкус, и прислушиваться к ласкающим звукам. «Аз есмь с вами и никто же на вы»… Невыразимо прекрасная Богородица, и Младенец, раскинувший ручки, словно принимающий, прощающий и обнимающий весь мир…

Фроловна всхлипнула, трясущимися руками прижала к себе образ и постаяла так какое-то время. Потом она поднялась — бабушка и Пелагея поддерживали её под локти — и женщины обнялись как родные. Когда Фроловна уходила, бабушка запрокинула голову к небу и притянула к себе внучку. Так они стояли ещё очень долго.