Глава 33

Утром готовлю ему кофе и яичницу с беконом, достаю из холодильника сыр.

– Тебе натереть или ломтиками? – спрашиваю по привычке, а затем, повернувшись и встретившись с недоумённым взглядом полуголого Банкира, соображаю, что я не дома. – То есть… Извини, это я у дочки постоянно спрашиваю. Она сыр очень любит, – отчего-то смущаюсь, а Альберт усмехается, щуря глаза.

– И как она выбирает? Натереть или ломтиками?

– Когда как, – пожимаю плечами. Включи уже мозги, Илана.

– Тогда давай ломтиками. И сама ко мне иди, – шлёпает по коленке, приглашая меня.

Я ставлю нарезку и свою тарелку рядом, но он цыкает и отодвигает мою порцию. Тянет меня на себя, усаживая сверху и, наколов на вилку кусок яичницы из своей тарелки, подносит к моим губам.

– Открой.

Я принимаю еду, благодарно улыбаюсь, а он, запрокинув голову, наблюдает за мной своей фирменной, располагающей улыбкой.

– Мне нравится наше совместное утро. Давай почаще будем устраивать завтраки. На следующие выходные заберу тебя с дочкой.

И пока я не успела возразить, прижимает указательный палец к моим губам.

– Нет. Отказов не принимаю.

Сложно. Ужасно сложно ему противостоять. За Альбертом не только деньги и власть. Он авторитет по природе своей. Абсолютный лидер. Переубедить его невозможно, сопротивляться – тоже.

– Я не думаю, что для Марианны это будет полезно. Она сейчас в том возрасте, когда начинаются вопросы, и мне бы не хотелось, чтобы она понимала, какие отношения нас связывают. Она ещё маленькая, верит в принцев и принцесс, в «долго и счастливо», понимаешь? Пусть эта сказка продлится как можно дольше. У меня не было всего этого. Мне пришлось повзрослеть очень рано, не хочу, чтобы и у неё так было.

– Вот тут я с тобой согласен, девочка. Ты умная мать и знаешь, что нужно ребёнку. И в данном вопросе мы едины. Я тоже хочу, чтобы наши отношения из «просто секс» переросли в «долго и счастливо». Я, может, и не принц, но мужик. Уж поверь, ребёнка не разочарую. В воспитание не полезу, обещаю. Но хочу, чтобы вы привыкли ко мне. Это не так страшно, как тебе кажется, – мягкая улыбка и…

И крыть нечем.

– Ладно, может, ты и прав… Давай попробуем, – я обещала себе поработать над собой и расставить приоритеты. Так будет правильно.

– Замечательно, – он улыбается широко, по-мальчишески открыто и искренне. Умеет же так, а…

Затем кормит меня с руки, в перерывах целует и снова кормит. А когда с завтраком покончено, шлёпает меня по заду.

– Ну всё, пора. Давай, собирайся пока, я Кощея наберу. А вот и он. – Я поднимаю голову и встречаюсь взглядом с белесыми рыбьими глазами. Кощей заходит на кухню, а Банкир, мгновенно среагировав, пока я соображаю, как жуткому типу удаётся так тихо подкрадываться, запахивает на мне свою рубашку. Движение резкое, собственническое. И тут же приказ: – Вышел! – Я вздрагиваю от того, как агрессивно звучит голос Альберта и, вскочив, сама застёгиваю рубашку. Однако это уже не требуется – Кощея на кухне нет. Испарился. – Извини. Поясню ему, что я теперь не один здесь обитаю. Привычка хуже зависимости.

– Спасибо, – киваю, но Банкир уже уходит, разозлившись. Что ж, Кощея мне не жаль, даже если тому достанется. А если вчера мне не показалось, и тень действительно принадлежала ему, то так извращенцу и надо. Интересно, зачем он шпионит за своим шефом?

По дороге домой смотрю в окно на медленно падающие пушистые хлопья снега и думаю, что дочка ещё слишком маленькая. А что, если я в погоне за нормальностью и спокойной жизнью под крылом влиятельного мужчины сделаю нам ещё хуже. Что, если наврежу ей, своей малютке? Это ужасно – бояться за жизнь и судьбу своего ребёнка и не знать, как поступить правильно…

– О чём опять задумалась? – Банкир отрывается от своего планшета, ловит меня за подбородок.

– Да так… О любви, – усмехаюсь, усмехается и он.

– Вот как? А ты любила когда-нибудь? По-настоящему? – спрашивает вдруг, а я хлопаю ресницами.

– В смысле? Мужчину?

– Мужчину, – кивает.

– Однажды, да. По крайней мере, мне так тогда казалось. Но сейчас я в этом уже не уверена, – пожимаю плечами. – Когда тебя предают, мир становится другим. Не знаю, в общем. Вернись он через пару месяцев, я бы, может, и простила, но сейчас уже как-то поздно думать о том, что было бы, если бы…

– Отец дочки?

– Угу… А ты? Любил? – смотрю в его глаза и невольно восхищаюсь их сталью. Эх, и чего мне не хватает. Такой мужик… Или я просто убеждаю себя в его неотразимости?

– Было дело, – кивает, снова растягивая губы в улыбке. – Морды бил за неё, как сумасшедший. Я тогда другой был. Молодой, горячий – грудь нараспашку, пар из ушей. А она скрипачкой была. Такая тихоня, скромница, в юбке какой-то длинной да стрёмной ходила, – смеётся. – Но красивая была зараза. Весь район за ней волочился. А она меня, босоту, предпочла. Жениться на ней хотел. Но в армию ушёл, а она за другого выскочила. За интеллигента какого-то вшивого.

– И что? – силюсь представить, как молодой Банкир расшибает бедному интеллигенту голову, но вместо этого рисую в сознании Заура. Такого же бешеного, дурного психа.

– Да ничего. Из армии вернулся, обоим глотки вскрыл, – отвечает так скучающе, словно болтает о чём-то маловажном, а я открываю рот, впадая в состояние шока.

– Шутишь? – настороженно улыбаюсь, а он долго смотрит в мне в глаза, а после хмыкает.

– Шучу, конечно. Я её новоиспечённому мужу пару ребер сломал, а ей денег предложил на лечение за минет.

Я сглатываю вязкую слюну, опускаю взгляд в пол.

– А она?

– А она встала на колени и рот открыла. Только я побрезговал. Не потому, что с другим спала, а со мной в недотрогу играла. Просто не простил предательства.

Молчим. А в голове начинает звучать модная ныне песня о тех самых сомнениях. А может, это любовь, и правда? Вот такая вот злая, жестокая любовь. Может, не всегда и не у всех она нежная и ласковая, щемящая и с бабочками в животе?

– Это я к тому, что предательство прощать нельзя, Жемчужина. И если тебя однажды предали, то путь назад этому человеку должен быть заказан. И никаких сомнений существовать не должно.

Остаток пути преодолеваем в тишине. Я перевариваю очередное предупреждение и уже не так уверена, что хочу жить с Банкиром. А он, видимо, доволен произведённым на меня впечатлением, снова утыкается в планшет, на стопки каких-то цифр, и больше не говорит. Лишь на прощанье ловит меня за подбородок, целует в губы, а я в этот момент в зеркале заднего вида улавливаю на себе пристальный, неприязненный взгляд Кощея. Какого хрена этому уроду надо?

– Пока, – улыбаюсь, ответив на поцелуй, и спешу покинуть салон автомобиля.

Поднимаюсь на свой этаж и улавливаю до одури знакомый запах. Запах мужской туалетной воды: немного терпкий, с горчинкой и нотками мускуса. Нееет, только не это… Мне же кажется, да? Заур ведь не настолько идиот, чтобы снова притащиться сюда?

Но мои опасения напрасны – на площадке никого нет, у лифта тоже. Только приоткрыта дверь Ёлки, а из квартиры слышится музыка. Что-то вроде тяжёлого рока. Что ж, хотя бы не ночью. Вообще, с появлением в нашем доме Ёлки в подъезде стало веселее. О том, что я «шляюсь где-то по ночам» блюстительницы порядка, то бишь, бабушки этажом ниже забыли, теперь у них в фаворе «размалёванная, шумная лахудра», за что я крайне ей признательна.

– О, привет, красотка! – в проёме появляется сама соседка, толкает дверь ногой. – Залетай!

– Да я к дочке хочу скорее. Соскучилась, – виновато улыбаюсь, на что Ёлка отмахивается.

– Твои гулять пошли минут десять назад. Давай кофейку жахнем, а? Ну, если проворонить боишься, выпьем кофе на лестнице.

Нехотя соглашаюсь и, сняв пальто, бросаю его на перила. Опускаюсь на ступеньку, обнимаю себя руками. Как-то неуютно всё время. Словно должно что-то произойти… Что-то, чего я никак не хочу. А может, всё к лучшему? Так же говорят вроде? Не проходит и минуты, как Ёлка возвращается назад, уже с маленьким подносом, на котором исходят паром две чашечки ароматного кофе.

– Быстро ты, – удивляюсь её прыткости, а соседка снова делает неопределённый жест рукой.

– Да я картину закончила и даже продала её удачно, прикинь? Вот и бегаю, как заведённая, вся вдохновлённая денежками.

– Да ну? И что, дорого продала?

– А то. Пять штук на аукционе! – самодовольно улыбается Ёлка, и я искренне за неё радуюсь. Хоть кому-то не нужно ноги раздвигать, чтобы не протянуть их от голода.

– А мне что-нибудь нарисуешь?

Ёлка прикладывает указательный палец у губам, щурит красивые миндалевидные глаза. Так и представляю её с кисточкой.

– А хочешь, я тебя с твоей принцессой нарисую?

Я теряюсь. То ли во мне говорит безумная наседка, то ли я не говорила Ёлке, как называю дочку? Или говорила?..

– А ты откуда знаешь, что она принцесса? – задаю абсолютно идиотский вопрос, и теперь уже теряется Ёлка.

– В смысле?

– Да нет, это я так… Просто я её принцессой называю, а она меня королевой. Это у нас из сказки, – смеюсь, понимая, как сейчас выгляжу. Затравленная, запуганная дура с синдромом яжемамки.

– А, ну так все же девчонки принцессы, особенно в таком возрасте, – пожимает плечами соседка, и пару минут просто неловко молчим, потягивая уже остывший кофе. – Как там твой Банкир поживает? – спрашивает вдруг Ёлка, а я пожимаю плечами.

– Банкир как Банкир. В своём репертуаре. Немного пугает меня, но… Пока я не вижу другого выхода.

– А может, он и не нужен? Выход этот другой? – задумчиво улыбается Ёлка, и я так же задумчиво киваю. (3303c)

– Может, и не нужен…

– Мама! Мамочка плишла! – слышу радостный возглас и, отдав пустую чашку Ёлке, встаю со ступеньки и тут же подхватываю Марианну на руки. Она запыхавшаяся, розовощёкая, с леденцом за щекой и блестящими глазами. – А мне вот тот болодатый конфетки принёс! И тебе цветы! – радостно восклицает дочь, а я ошалело пялюсь на огромный букет белоснежных лилий, которые с трудом тащит тётя Нина.

– Ох, мне уж эти ухажёры, – качает головой устало и приваливается к перилам. – На вот, держи цветы свои. Еле допёрла.