Глава 13

Петербург. Зимний дворец

6 февраля 1725 года

Геннин поднялся. Его взгляд, ещё минуту назад уверенный, теперь метался, не находя точки опоры. Он наверняка понимал, что я знаю о сложностях работы его заводов. И Пётр Великий знал об этом, да все при дворе об этом знали, ибо утаить шило в мешке никак не получалось.

В целом, последние два года, может даже немного больше, страна стала чуть ли не разваливаться. Петр то ездил на Каспий, на войну, то болел. Этот же приступ, который свел его в могилу, был не первым. Также подолгу лежал в кровати, мучился. А система выстроилась таким образом, что многое, даже какой-то отдельно взятый мост — все было завязано на императоре.

Так что государство начало расшатываться еще до того момента, как умер Петр Великий, и началась эпоха дворцовых переворотов. Не было времени и возможности отследить и проблему со Сестрорецкими заводами.

— Три месяца, ваше императорское величество, могут работать заводы в полную силу, — растерявшись и, возможно от этого, на ломаном русском с сильным немецким акцентом, выдавил талантливый, но сейчас напуганный инженер и организатор.

— Врёшь, скотина! — выкрикнул я.

Слова вырвались у меня так быстро и яростно, что я даже не успел поставить свой внутренний блокиратор — ту самую привычку из будущего, что должна была сдерживать подобные всплески гнева. Но здесь, сейчас, это было невозможно.

Он врал. Врал в лицо. И я, и мой реципиент, Пётр, были абсолютно уверены в одном: как сказал бы один чиновник из будущего, «ошибаться можно, врать — нельзя». А ложь, которую не признают, а продолжают усугублять, — это хуже любой лживой ошибки.

Геннин побледнел так, что его лицо стало цвета сырой глины. Остальные замерли, вжавшись в спинки стульев. Может и нужно было прикрикнуть, чтобы народ проникся нужной мне атмосферой.

— На Сестрорецких заводах поставлены водяные колёса, — продолжил я, и каждый мой звук падал, как удар молота по наковальне. — И на их приводе заводы работают от силы только полтора месяца в году. Потом паводок заканчивается, вода уходит, и нужно уже рвать жилы с рабочих, чтобы они мускульной силой своей приводили все станки в рабочее состояние. Отсюда — много людей загублено, ибо подобный труд невыносим для человека. Отсюда — меньше товара, он дороже становится, качество хуже. А еще отчего, скажи мне, у тебя на Сестрорецких заводах не стоят станки Батищева?

Я накидывался на него, как сокол на добычу, не давая опомниться. Батищев, услышав своё имя, вздрогнул и исподлобья посмотрел на немца. Ему в таком обществе вовсе было некомфортно находиться.

— Да, если на любом заводе, который сейчас производит нужное для страны оружие или, что гораздо реже, другие вещи не для армии, то везде можно заметить огромное число нарушений и уход от того, каким должен быть этот самый завод, какие технологии на нём повинны быть пользованы. Чаще используется токмо мускульная сила рабочего. Отсюда — если бывший крепостной крестьянин работает на чёрной работе у того же самого Демидова, то он в лучшем случае проживёт лет пятнадцать после того, как попадёт на завод. На других заводах — и того меньше. Поэтому демидовские считаются ещё добрыми, людскими. — Я бросил взгляд на Акинфия Никитича Демидова, который нервно сглотнул. — А ведь так не должно быть. Совсем не должно.

Я сделал паузу, давая этим словам, этим страшным, неприкрытым цифрам, осесть в сознании собравшихся. Я видел, как в глазах Нартова вспыхивает понимание и интерес, как Ганнибал хмурится, оценивая масштаб проблемы с военной точки зрения, как Демидов старается не встречаться со мной взглядом.

— Вы думаете, я собрал вас здесь, чтобы упрекнуть? Нет. Я собрал вас, потому что вижу, что дела наши, словно хворая кобыла. Подлечить бы, да изнову на ней пахать. Хворь пожирает людей, как дрова в печи сгорают русские люди, и выдаётся на-гора меньше, чем могло бы. И вы — не чиновники, вы — умники, ученые. Люди, которые могут видеть и делать. Так вот. В этих папках не отчёты. Там — вопросы. И первые из них: как заставить заводы работать не полтора месяца в году, а все двенадцать? Как заменить силу человеческих потуг силой воды, пара, ветра? Как сделать так, чтобы человек у станка не был смертником, а был умельцем, который живёт долго и счастливо, потому что его труд — не каторга, а ремесло?

Я обвёл их всех тяжёлым взглядом. Молчат… А вот мне есть еще многое, что им сказать.

— Геннин соврал. За это будет спрос. Но вопрос — не в наказании. Вопрос в том, чтобы такого вранья больше не было. Потому что враньё — это гниль. А мы будем строить не из гнилого дерева. Мы будем строить из стали. Начинайте читать бумаги, что у каждого на столе. А я пока оставлю вас. Обсудите. Поспорьте. А когда будете готовы, мы поговорим снова. Но в следующий раз я хочу услышать не оправдания, а мысли, как наладить. Понятно? И… правду.

На последних словах я пристально посмотрел на Демидова. У него есть шанс признаться.

В кабинете воцарилась тишина, теперь уже иного качества — напряжённая, рабочая, мыслительная. Я тяжело поднялся, взял трость и, не оглядываясь, засобирался было оставить их, их наедине с папками, с вопросами и с непривычной, дарованной им мною свободой — свободой думать.

Свободой? Все мы не свободны, даже я закован в кандалы, снять которые уже невмочно. Взялся за гуж, не говори, что не дюж, работай.

— Далее, — продолжил я, не давая никому опомниться, — почему Сестрорецкие заводы подмывает и часто случается потоп? Отчего добрые, крепкие дамбы не поставили? Или ставили, но как всегда — на авось, лишь бы отчитаться?

Безусловно, все эти проблемы нужно было обсуждать, и более того — немедленно назначать комиссию, чтобы они решались быстро и на корню. Вот для этого я и собрал этих людей. Хотя, честно говоря, здесь ещё можно было привлечь и Миниха, но с ним — свои сложности.

Ах, если бы можно было всех толковых инженеров клонировать и размножить почкованием, я бы это сделал не задумываясь. Вот таких, как Нартов, Батищев, да и Геннин — пусть он и налгал, но голова у него светлая, — таких бы России по тысяче человек. Вот тогда можно было бы думать о настоящем, молниеносном рывке вперёд.

Я сделал паузу, показав жестом на Геннина, что теперь жду объяснений. Не оправданий, а именно объяснений. Немец стоял, опустив голову, будто ожидая удара. Не сразу, с трудом подбирая слова, он начал говорить, и в его голосе теперь звучала не ложь, а горечь и усталость:

— Ваше императорское величество… я всё исправлю. Дайте мне сроку. Допущенные ошибки… а коих немало, я намеревался вам доложить, но вы… слегли. Мне… эти заводы были запущены наспех, в срок, и да, гидравлика слаба, её подмывает. Нам нужно думать о другом приводе, о перестройке… Но как это сладить, где взять средства, людей, время…

— А вот для того многие здесь и собрались! — перебил я его, но уже без прежней ярости, а с напором, направляющим мысль. — Если у кого-то что-то нужно посмотреть или сделать, это вы обязаны сообщить не только мне, но и друг другу. Может, у Нартова получится лучше рассчитать и спроектировать дамбы. Или ты, крестник мой, Ганнибал, смог бы съездить туда, посмотреть свежим взглядом, чего подсказать. Нельзя молчать! Единое дело делаем. И если я узнаю, что в скором времени у кого-то вновь случилась сия оплошность из-за того, что умолчал или засмущался спросить, то буду думать, что вы всей своей братией не сработали, а не поодиночке. Все гнев мой прознаете.

Да, я собирался создать нечто вроде единого строительно-инженерного треста — мозгового центра, куда стекались бы все проблемы и откуда расходились бы решения. Собирался поставить во главе его Авраама Петровича Ганнибала — человека с железной дисциплиной и широким кругозором, несмотря на то, что года его не такие уж и умудренные.

А Нартова обязать создать при нём экспериментальную мастерскую, куда принимать многих толковых, с золотыми руками рабочих, склонных к изобретательству. Главной задачей должно было стать не просто производство, а изготовление станков — машин, которые умножат силу человека в разных сферах.

И мало того, кое-что я в этом отношении им подскажу, ибо знаю из истории, как развивалось, например, то же текстильное дело в Англии. Намекнуть на челнок-самолёт Кея, на идею прядильной машины… Пусть семя упадёт в подготовленную почву. Ну и война… Правда в этом отношении я собирался действовать несколько иначе, тайно сперва.

— Теперь к тебе обращаюсь, Акинфий Никитич, — мой взгляд упал на богача в шитом золотом камзоле. — А после нашего совещания, али в три дни, если ты мне не расскажешь некоторые тайны, которые, как я подозреваю, хранишь, то так и знай: при всём моём уважении к твоему отцу и к тебе, в опалу Демидовы попадут такую, что на Дальний Восток, в дальнюю Сибирь отправишься заводы ставить, где они никому не нужны будут.

Я сказал это тихо, но каждое слово было отточено, как лезвие. Лицо Акинфия Демидова, до этого бледное от напряжения, теперь покрылось мелкими каплями пота. Он понял, что речь идёт не о простых упущениях в отчётности.

На самом деле, я не знал наверняка, но сильно подозревал: не начали ли Демидовы уже чеканить собственную, тайную монету? И не открыли ли серебряные рудники, жилы которых достаточно богаты, чтобы иметь существенное, почти государственное влияние на экономику всей России?

Ведь ходили слухи… Историки утверждали даже с уверенностью, а история помнила: когда ещё было открыто всего пару заводов, а не целая империя, как сейчас, отец Акинфия, Никита Демидов (а если по-старому — Никита Демидович Антуфьев), давал серебра и золота в казну едва ли не больше, чем сейчас даёт его сын, заправляющий всей уральской промышленностью разросшегося клана. Откуда такие объёмы? Вопрос висел в воздухе, тяжёлый, как свинец.

— Я… я ничего не утаиваю, ваше величество, — попытался было вымолвить Демидов, но голос его дрогнул.

— Не утаиваешь? — я приподнял бровь. — Прекрасно. Тогда в твоих папках найдётся не только отчёт о выплавке меди и железа, но и дельные планы по улучшению быта рабочих, по внедрению новых станков, которые уменьшат смертность в твоих цехах. И, конечно, полная ведомость о всех найденных рудных жилах, с пробами и картами. Чтобы я знал, каким именно богатством располагает моя империя. Всё остальное… будет считаться утаиванием. Время тайн, Акинфий Никитич, кончилось. Сейчас время общего дела. Вы все поняли?

Я обвёл взглядом комнату. В глазах Нартова горел огонь предвкушения большой работы. Ганнибал кивнул с солдатской чёткостью. Батищев, скромный изобретатель, смотрел на Демидова с немым вопросом. Сам же Акинфий выглядел так, будто его только что вытащили из ледяной проруби.

— Читайте. Думайте. Советуйтесь. У вас есть время до завтрашнего утра. А затем — начнём работать. Не как отдельные мастера, а как один механизм. В котором каждый винтик на своём месте и знает, для чего он нужен.

С этими словами я направился к выходу. Все встали. Я остановился у дверей. На этот раз за моей спиной не было гробовой тишины, а начался сдержанный, но живой гул — шёпот, перелистывание страниц, первый, робкий вопрос Геннина к Нартову о расчёте нагрузок на сваи. Звук рождающейся совместной мысли. Именно этого я и ждал.

Молчал только Демидов. Думает, признаться ли? Предпосылки подозревать, что Акинфий не совсем чист на руку, были. И это очень хорошо, что он прибыл в Москву, где дожидался моей кончины, чтобы что?..

Наверное, сразу же хотел заручиться поддержкой новой власти, чтобы эта новая власть не лишила Демидовых их гигантского состояния? А значит, при нём должны быть серьёзнейшие взятки, подготовленные для будущих фаворитов. Вряд ли такой пройдоха, как Меншиков, взял бы с Демидова по мелочи. Нет, суммы там должны быть царские.

Деньги… Деньги… Не сильно я увлекся конфискациями? Еще окончательная сумма от Меншикова и Толстова не понятна. А я уже смотрю на Демидова. Но почему нет?

— Абрам Петрович, — обратился я к Ганнибалу, — а тебя я собираюсь поставить во главе всей этой инженерной компании…

На самом деле, в этот момент я уже сильно засомневался. Надо было всё же обратиться к памяти своего реципиента и понять: Ганнибал на данный момент — ещё не генерал. Он поручик-инженер Преображенского полка, и пришёл сюда даже не по форме, а в достаточно простецкой, хоть и добротной, одежде.

Он же моложе даже Нартова. Правда, в отличие от Нартова-самоучки, Ганнибал отучился несколько лет во Франции, в артиллерийской школе. Да и он уже немало моих личных, петровских, поручений исполнял — и всегда в срок, с грамотным, инженерным подходом. Так что можно всё же дать ему шанс. Шанс встать во главе всего этого дела, этого зародыша будущего. Кстати, и Россию не станут в будущем обвинять в расизме. Вон, в начале Промышленного переворота у руля инженерной компании стоял темнокожий.

Конечно, во главе в конечном счёте буду я. Но ведь я — последняя инстанция, у которой, если будет, конечно, время на это. Моя задача слушать и лишь утверждать решения. А вот всю практическую работу — делать им.

Я ума не приложу, даже не могу допустить такого, чтобы я нашёл время и стоял целыми днями у станка, самолично что-то изготавливая. Моя еще одна задача — создать условия, расставить людей, задать вектор. А они уже должны пахать.

Я еще остановился у выхода, немного послушал начавшиеся разговоры, удовлетворился, что собранные мной люди начали коммуницировать, вышел из кабинета, предоставив им время, чтобы ознакомились с моим «бизнес-планом» развития «Инженерной компании». Именно так это сообщество и будет называться — просто, без вычурности, но суть отражает точно.

Нартов будет отвечать там за изобретения, за творческую кузницу идей. Его заместителем, правой рукой, станет Батищев — практик, который умеет воплощать задумки в металл. Всем этим хозяйством, организацией, снабжением, отчётами и дисциплиной будет руководить Ганнибал.

А приглашённые заводчики, вроде того же Демидова и других, кого позовут позже, должны будут стать теми самыми экспериментальными базами, полигонами. Там эти новые станки будут повсеместно внедряться, изучаться, обкатываться, чтобы в конечном итоге мы перешли от каторжного, почти рабского труда на заводах к чему-то более слаженному, технологичному и… человечному.

Уж не знаю, запускаю ли я в данном случае промышленную революцию досрочно. Хотя… почему бы и нет? Но то, чего я всеми силами хочу, — это чтобы к моей смерти (которая, надеюсь, будет не скоро и совсем в иное время) в России уже вовсю работали паровые машины. И это факт.

Допускаю: может, я и ошибаюсь. Для каждого явления должны быть и предпосылки, прежде всего, социальные. Но я не вижу никаких непреодолимых, фатальных препятствий, чтобы задуманное не получилось. Есть умные головы. Есть ресурсы. Есть воля. Не хватает только системности и единого замысла. Что ж, этот замысел я им только что и предложил.

Закрыв за собой дверь кабинета, я прислонился к прохладной стене коридора. Из-за дубовых створок доносился приглушённый, но оживлённый гул голосов. Уже не шёпот, а полноценное обсуждение. Кто-то, вероятно Нартов, что-то горячо доказывал. Геннин, оправившись от шока, наверняка вставлял свои практические замечания. Демидов, должно быть, лихорадочно листал папку, соображая, как выкрутиться и что можно показать, а что — ни в коем случае.

«Ну, что ж, — подумал я, прикрыв глаза. — Зародыш брошен. Теперь главное — не дать ему заглохнуть в бюрократическом болоте и не быть съеденным завистниками. Придётся быть сановником, причём, очень жёстким». Я оттолкнулся от стены и застучал тростью по паркету, направляясь в свои покои. Впереди была долгая ночь размышлений и планов. Но впервые за долгое время эти мысли были не о выживании, а о созидании.

Еще не сегодня-завтра будет важный разговор, но только почти тайный. Есть еще один важный для промышленности человек — Яков Брюс. И вот ему я хотел бы доверить очень важное, может быть, и важнейшее направление — прогресс в области оружия. Имеется, что предложить и что можно сделать уже сейчас.

— Ну? Говори уже, немчура трухлявая, — потребовал я у Блюментроста, когда вечером мы меняли катетер.

— Боюсь ваше величество, что привезти Наталью нельзя, да по такому морозу. И… я не знаю, как еще лечить, — отвечал он.

Моя еще одна боль. Дочка. Сейчас Наталья находилась в Стрельне, и я узнал о ней вовсе почти случайно. Лизка на завтраке сказала…

— А когда Наталья хворь одолеет, как буде? Два Петра, да две Натальи… Авось еще кто родит девицу, так Анной называйте, не Лизой. Я едина така, — высказалась егоза.

«И? Что ты за отец?» — почти кричал я в никуда.

Пневмония, еще что… скорее всего, корь. И вылечить это нельзя. Может, потому и забыл Петр. Тогда что же это за время, когда людей просто списывают. Бог дал — Бог взял… Жестокое время, нужно сказать. И мне в нем жить и мне его размягчать.