Глава 15

Петербург.

7 февраля 1725 года

Ягужинский шагнул в кабинет, стянул треуголку и низко, виновато склонил голову.

— Как есть, ваше императорское величество… Отошёл от пьянства. И всепокорнейше вновь прошу: простите меня за слабость мою. Ну не мог я… не мог смотреть на то, как ты, государь мой любимый, в болях смертных корчишься, а эти коршуны уже над тобой летают, добычу делят…

— Ты… Сучье отродие! — вызверился я.

От вспыхнувшей ярости я даже приподнялся с кресла, нависая над столом. Боль в паху резанула каленым железом, но я не обратил на неё внимания.

— Видел этих коршунов! А чего тогда крылья-то им не подщипал⁈ Ты прокурор мой, в чьих руках закон и плаха, или девка малохольная, которая только по углам слёзы лить будет⁈

Ягужинский стоял передо мной как в воду опущенный. Это была уже наша третья встреча с того момента, как я очнулся. И теперь я видел, что сизая алкогольная одутловатость с его лица наконец-то ушла, мешки под глазами немного разгладились, взгляд стал осмысленным.

Ещё бы — мне пришлось приставить к нему личных гвардейцев, которые неусыпно, денно и нощно следили за тем, чтобы этот государственный деятель даже пальцем не смел притронуться к стакану.

Если бы я из истории не знал наверняка, что Ягужинский предан Петру до мозга костей, и что он, протрезвев, способен засучив рукава молча разгребать самые зловонные авгиевы конюшни империи — погнал бы такого деятеля взашей в тот же день.

Я медленно опустился обратно в кресло. Руки подрагивали. Потянувшись к графину, я плеснул себе в кубок густого, темно-бордового, словно кровь, клюквенного морса — кислого, но спасительного для моего измученного организма.

— Докладывай о ходе расследования, — бросил я, делая маленький, обжигающий кислотой глоток. — Но сперва скажи: как проявил себя генерал Матюшкин? Помог ли тебе? Был ли вообще полезен в деле? Говори без утайки, Павел. Мне нужно знать об этом человеке абсолютно всё.

Ягужинский подобрался. Хмельная вина слетела с него, уступив место холодной цепкости сыщика.

— Все были опрошены, государь, с пристрастием, но без дыбы, — доложил он ровным, сухим голосом. — Тех злодеев, которых порвали солдаты при покушении, местные не опознали. Ни в одном из окрестных домов их не привечали. Однако… люди мои вызнали, что заприметили их накануне на Миллионной улице. Причем крутились они там весьма неслучайно… Недалеко от торговища.

Воздух в кабинете внезапно стал тяжелым и густым. Голштинский принц Карл Фридрих. Жених моей старшей дочери, Анны Петровны. Он жил там. И он был в списке тех, кому выгодна была моя смерть.

Политика только что обнажила свои самые грязные, кровавые клыки, и следы вели в сердце моей собственной семьи.

Ягужинский замер, впившись в меня напряженным, цепким взглядом. Он изучал мою реакцию, ловил малейшее движение мускулов на лице. Я же молчал, превратившись в каменное изваяние, не являя миру ни единой эмоции.

Мой мозг, привыкший в прошлой жизни анализировать исторические процессы, сейчас работал с холодной точностью. Из более чем десяти явных выгодополучателей от моей внезапной смерти, место нашлось и для голштинского герцога Карл Фридрих, а вернее — для его первый министр Бассевич, который также находился сейчас в Петербурге в ожидании свадьбы, были где-то в самом конце списка. Но они там были. И сбрасывать их со счетов было бы преступной халатностью.

Тяжелая тишина кабинета начала звенеть.

— Чего замер, сукин ты сын? — глухо, с угрозой в голосе бросил я. — Продолжай!

Ягужинский моргнул, словно стряхивая оцепенение, и подался вперед.

— Штуцеры те, государь, из коих стреляли в ваше императорское величество, оказались выделки бранденбургской, — понизив голос, доложил прокурор. — Не наши, не тульские. И не сестрорецкие. Чужая работа. Узкая.

Я медленно покрутил в пальцах пустой кубок из-под морса.

— И отсюда ты заключил, что это непременно могут быть голштинцы? — задумчиво, с легкой долей скепсиса спросил я.

— Не думаю, ваше величество, что сие замыслил сам герцог. Кишка тонка, да и нрав не тот, — Ягужинский презрительно скривил губы. — А вот его первый министр, Бассевич… Этот лис мне уже давно глаза мозолит. Скользкий, изворотливый. Всё никак не мог я его ни на чём конкретном уловить, хотя чую носом: там точно рыльце в пушку. Крутит он герцогом, как цыган солнцем.

Нужно было принимать решение. И, конечно же, моё горячее, уязвленное покушением сердце, пульсирующее болью от свежих ран и мучительных катетеров, подсказывало самый простой и жестокий путь. Бросить в Тайную канцелярию этого Бассевича. Арестовать всю голштинскую свиту, которая плотным кольцом окучивает юного герцога, плетет интриги и делает его всё менее сговорчивым. Вздернуть на дыбу, переломать кости, вырвать правду калеными щипцами.

Но холодная голова человека из двадцать первого века диктовала иное. Монарх обязан думать совершенно иными категориями. Иметь широкий кругозор, видеть карту Европы целиком и решать проблемы масштабами государства, а не слепой личной мести.

— Если мы сейчас начнём голштинцев арестовывать да подвергать их пыткам… — я намеренно сделал паузу, обдумывая конструкцию вслух, — то тотчас же появятся две проблемы. И это только самые очевидные.

Я посмотрел на генерала-прокурора. Трезвый Ягужинский был хорош. Глаза у него умные, глубокие, а мыслит он нетривиально. Именно поэтому он сейчас почтительно выдерживал эти паузы, тонко намекая мне, что политическая ситуация здесь крайне неоднозначная. И что рубить сплеча, как привык старый Пётр, в этот раз не стоит — к вопросу нужно подойти с византийской гибкостью.

— Ваше императорское величество зрит в самый корень, — подхватил мою мысль Ягужинский. — Герцог голштинский и без того нынче премного озлоблен и гневится. Хоть при вас, государь, он этого и не смеет показать, но люди мои доносят: все об этом знают и видят. Можно его нечаянно передавить. Заартачится, испугается — и делегация просто снимется с якоря да уедет обратно в Гольштинию, сорвав венчание. Более того, тут же возмутится прусский посланник…

Прокурор блестяще уловил направление моей мысли и начал грамотно подкидывать дополнительные аргументы, чтобы моё окончательное решение выглядело максимально рациональным, а не проявлением минутной слабости.

— Без нас герцог потеряет все. С нами… Что-то да оставит себе. Пруссия сейчас ещё далеко не в тех силах, чтобы всерьез думать о военной помощи Гольштинии, — жестко отрезал я, барабаня пальцами по столешнице. — На открытую войну с Данией они точно не решатся. Кишка тонка. А вот поделить между собой с датчанами это несчастное герцогство, разорвав его на куски… тут всё будет зависеть от того, решат ли закрыть на такое откровенное преступление глаза в Вене. Или тамошний император будет продолжать делать вид, что у него со зрением всё в порядке, и что усиливающаяся Пруссия всё ещё находится у них под колпаком.

Всё было именно так. Моё послезнание кричало об этом. Прусское королевство, формально считающееся частью дряхлеющей Священной Римской империи, именно в эти годы начинает массово вооружаться. Они с маниакальным упорством выстраивают свою чудовищную, идеальную военную машину. Машину, которая всего через пару десятилетий бахнет на полях Европы с такой сокрушительной мощью, что император Священной Римской империи будет в кровь локти кусать, проклиная себя за то, что не задушил эту милитаристскую гидру в зародыше.

С одной стороны, пруссакам сейчас никак не выгодно в открытую участвовать в серьезной европейской политике — силенок маловато. Но они запросто могут соблазниться жирным пирогом, который представляет из себя беззащитная Гольштиния, если лишить её моей протекции.

— Ну, а если Дания решит под шумок, кроме спорного Шлезвига, забрать себе ещё какие-нибудь исконные области этого герцогства… — я задумчиво потер подбородок, выстраивая многоходовочку, — то тогда и мы им никак не помешаем. По закону не сможем. Если только голштинский герцог к тому времени не станет моим прямым родичем.

Я перевел тяжелый взгляд на Ягужинского, чеканя каждое слово: — А вот если Карл Фридрих станет моим зятем… Вот тогда датчане трижды подумают, прежде чем лезть к нему. Стоит ли им ради куска земли разрывать наш союзный договор и навлекать на себя гнев русских штыков?

Кроме того, нужно конечно проверить, но есть предположение, что по рекам Голштинии можно пройти, минуя Датские каналы. И вот тогда союз с датчанами будет не столь интересный. Нет, я бы перезаключил бы этот союз, тем более, что предполагаю воевать еще со Швецией. Но уже на иных, наших по большей части условиях

Я замолчал, чувствуя, как внутри сложного государственного механизма со щелчком встала на место нужная шестеренка. Эмоции следовало запереть в сундук. Бассевич пока погуляет на свободе. Большая политика не терпит суеты.

— Каковы будут твои предложения? — тяжело обронил я, когда ещё раз, уже окончательно, прокрутил в голове всю сложную геополитическую паутину вокруг этого маленького, но такого перспективного и нужного многим европейским хищникам герцогства Гольштиния.

Ягужинский слегка склонил голову, всем своим видом демонстрируя преданность.

— Как верный страж вашего императорского величества, государь, я бы предложил безусловно арестовать всех голштинцев до единого. Бросить в застенки и судить безжалостно. Но… — он сделал театральную паузу, блеснув умными глазами, — но вижу, что ты, государь, думаешь куда более широко и дальновидно, чем мне, простому смертному, дано уразуметь.

Я лишь усмехнулся одними губами на эту грубую, но действенную придворную лесть.

— Кто именно видел тех убийц? — резко сменил я тему.

— А дворовые подметальщики и приметили… — чуть запнувшись, ответил генерал-прокурор.

Я медленно подался вперед, опираясь локтями о стол. Мой взгляд потяжелел.

— А чего ж ты тогда, Павел Иванович, молчишь, что кроме Матюшкина в этом деле задействовал ещё и людей Антона Мануиловича Девиера? Дворовые подметальщики — это ведь его прямое детище. Именно он, генерал-полицмейстер, их придумал и расставил, дабы они за всем на улицах следили и докладывали. Чего чужие заслуги крадёшь?

Ягужинский побледнел, поняв, что монарх видит его насквозь. — Виноват, ваше величество… Бес попутал.

— Ни в чём ты не виноват, — ледяным тоном отрезал я. — Кроме того, что мелким тщеславием страдаешь. Захотел принизить заслуги других, себя лишь подле государя более возвысив. А работать, Павел, нужно так всегда: в команде. В единой сцепке! Словно вы — звенья одной цепи. Только тогда всё в государстве получаться будет. Так что впредь обращайся напрямую: к Девиеру, к Матюшкину, к Меншикову. И запомни крепко: если кто-нибудь из них откажет тебе в том, чтобы делать общую государственную работу, или если ты сам откажешь им в помощи из-за личной спеси — не взыщите. Буду спрашивать со всех вас сразу. И спрашивать буду не как с нерадивых слуг, а как с государственных преступников. На плахе. Ясно?

Ягужинский судорожно сглотнул и низко поклонился.

Я усталым взмахом руки отпустил прокурора. Ему было чем заняться. Между тем, пока я наводил порядок в его ведомстве, вскрылась одна поразительная деталь: оказалось, что пока генерал-прокурор беспробудно пил, находясь в глухом запое, весь его личный архив со важнейшими документами, касающимися состояния дел в Российской империи, преспокойно лежал у него дома. Прямо на так называемом «рабочем месте».

Хотя, как я успел горько убедиться, глядя на реалии восемнадцатого века, «рабочее место» чиновника здесь — понятие невероятно растяжимое и условное. Где чиновник физически находится, там и его рабочее место. Даже если он в это время беспробудно спит пузом кверху, то, открыв глаза с похмелья, он уже искренне считает, что находится на государственной службе. Потом он может сесть жрать, часами разговаривать с домочадцами о пустяках, но в его голове — это всё идёт тяжелая, изнурительная государственная работа. Да? Нет!

Я знал, что и прежнему Петру Алексеевичу так и не удалось до конца победить эту бюрократическую химеру. Не удалось заставить каждую шестерёнку в неповоротливом механизме Российской империи крутиться строго в нужном направлении. Позже Екатерина Великая тоже будет биться над этим с переменным успехом.

Поэтому, отправив прокурора домой с жестким наказом немедленно передать все имеющиеся у него сводные ведомости по состоянию дел в Российской империи Остерману, я позвонил в колокольчик, вызывая своих личных писарей.

В кабинет бесшумными тенями скользнули двое молодых канцеляристов. Зашуршала плотная бумага, скрипнули очиняемые гусиные перья. Запахло кислыми чернилами.

— Пиши, — глухо произнес я, глядя в пляшущее пламя свечи. — Волею моей, императора Всероссийского, Владетеля Великой, Малой и Белой Руси… и прочая, и прочая, и прочая… повелеваю…

Я начал диктовать текст своего нового указа. Указа, который обязательно должен будет войти в историю государства. Да, я прекрасно понимал, что одной лишь бумажкой, даже за императорской печатью, вековую ситуацию не изменить.

Но этот документ должен был стать той самой железобетонной нормативной базой, на которую я смогу опереться, когда обновленная фискальная служба начнёт — пусть не всех подряд, но точечно и персонально и показательно — брать за жабры различных заворовавшихся или обленившихся чиновников, определяя, что те месяцами даже не появляются в присутственных местах.

— «Сенату… производить ответ на любой письменный запрос от моих верноподданных не позднее, чем через два месяца после получения оного», — чеканя слова, диктовал я дальше. Писари и в шесть рук едва поспевали, их перья лихорадочно царапало бумагу.

Правительствующий Сенат. До этого момента я его пока даже не трогал. И меня, как человека с послезнанием, искренне удивляло, что прежний Пётр Алексеевич, словно бы вконец разленившись или уставший к концу своего славного правления, стал уделять так мало внимания контролю за этим важнейшим государственным органом. Органом, который сейчас, по сути, превратился лишь в громоздкую судебную инстанцию.

Я знал, что там творится. Сенаторы специально, с умыслом не рассматривали никакие серьёзные дела, особенно те, что касались запутанного землепользования. Они волокитили процессы, чтобы просителям было неповадно туда обращаться и тем самым увеличивать количество их работы. Там лежали пухлые, покрытые вековой пылью папки с делами, которые пылились в Сенате годами без единого движения, без хоть какого-то участия чиновников в поиске истины. И с этим болотом мне теперь предстояло что-то делать.

Опять же — проклятое кумовство. Случается ведь как: два вельможи ссорятся, судятся за какие-то жалкие деревеньки. Но у обоих есть друзья, могущественные родичи, а то и сами они заседают в Сенате. В открытую враждовать не с руки — политес не позволяет, вот и складываются вокруг них негласные группировки противодействия. Тянут жилы друг из друга, под ковром грызутся, ставят палки в колеса, и никакого решения в итоге не принимается годами. Дело гниет в архивах.

И тогда на кой ляд мне Сенат? Ну если в нем будет только такая вот тягомотина. Не нужен он таковым. Но потребен, как действительный орган для законодательной инициативы, для суда и как хранитель правовых основ моей империи.

— «…Определить каждому служащему, любого чина и занимаемой должности, находиться на своем месте службы каждый день не менее семи часов, окромя субботы и воскресенья», — диктовал я, вводя совершенно неслыханное, дикое для восемнадцатого века правило. — «Ежели какой проситель в эти дни прибудет к служащему моему, и оного, али его товарища не будет на месте по причине убытия из столицы, но не по делам государевой службы…»

Я замолчал. Во рту немилосердно пересохло, язык словно прилип к нёбу. Словно бы что-то держало меня от продолжения диктовки Указа.

Я тяжело поднялся, опираясь руками о подлокотники, и подошёл к столику с графинами. Дернулся Корней, сидящий у двери и грозно смотрящий за каждый действием писарей.

— Сам, — сказал я.

Нужна же хоть какая активность, а то мышцы атрофируются от ничегонеделания.

Я посмотрел на рубиновый клюквенный морс, но рука сама потянулась к другому — с простой чистой водой. Оскомина от кислоты уже начинала порядком надоедать и не позволяла напиться вдоволь. А пить приходилось много. Мой измученный болезнью организм требовал столько жидкости, сколько иной полковой конь не выпьет.

Жадными глотками я осушил кубок. Вода принесла минутное облегчение.

— Пишем далее… — бросил я писарям, возвращаясь в кресло.

Этот указ я задумывал продиктовать ещё через два дня после того, как осознал себя в этом теле и в этом времени. Но сперва, по наивности своей, посчитал, что в Российской империи нужно просто быстро кодифицировать огромное количество различных актов, законов и указов, которые порой напрямую противоречат друг другу.

Поначалу эта работа казалась мне хоть и сложной, но вполне решаемой — думал, ну ладно недели, но за пару месяцев управимся. Какая глупость!

Нет, эти Авгиевы конюшни бумаготворчества нужно разгребать годами. Причём главная проблема не столько во мне и нехватке моего времени, сколько в том, что нужно подобрать команду деятельных людей, въедливых юристов-законников. А это само по себе задача почти нерешаемая: грамотных кадров мы не имеем. Моя задумка с кодификацией, мягко сказать, на столетия опережает нынешнее время.

Взять, к примеру, указ прежнего Петра о создании морской пехоты. Указ — есть. Есть прямое повеление, чтобы из казны шли деньги на формирование этих полков. И деньги из казны исправно уходят! А морской пехоты — нет. Растворилась в воздухе, осела звонкой монетой в бездонных карманах. Я уже поручил негласно разобраться хотя бы с этим конкретным вопросом, чтобы понимать всю глубину бездны: что это — непроглядное чиновничье головотяпство или откровенный, злонамеренный саботаж?

И ведь это только частности. То, что мне, человеку из будущего, случайно пришло в голову проверить. И теперь я всё больше убеждаюсь: если в России действительно получится произвести качественный аудит, собрать мало-мальски достоверные сведения о состоянии дел во всех губерниях, кодифицировать законы и привести всё к общему знаменателю — это будет чудо.

Ведь сейчас как? В Казани судят по одним местным уложениям, в Москве — по старым боярским порядкам, а в Киеве и вовсе используют Статут Великого княжества Литовского. По сути, в моей империи целый регион живет по законам соседнего государства!

Вот оно и получается: закон — что дышло, куда повернёшь, туда и вышло. Как же в такой мутной воде не завестись коррупции?

Нужно всегда исходить из горькой истины: человеку свойственно наживаться на других. Он просто не может оставаться кристально чистым, когда вокруг все безбожно воруют и стремительно обогащаются. Если не сам он сломается, так жена дома на уши подсядет и загрызет: дескать, вон сосед, коллежский асессор, взятки берет, дом каменный ставит, шелка носит и живёт как барин. А ты, мол, такой-сякой, всё в честность играешь, детей в обносках держишь. Кому, спрашивается, эта твоя честность нужна?

И только неотвратимое, жёсткое выполнение единых законов и ограничение при помощи оных любых коррупционных схем — это единственный путь к тому, чтобы казна наполнялась своевременно, и государство могло составить худо-бедно полноценный бюджет, а не гадать каждый год на кофейной гуще, хватит ли денег на порох и сукно для армии.

И я близок к тому, чтобы предварительную ревизию провести, с погрешностями, ибо не дождусь я с Тобольска или Нерчинска сведения, но аудит состоится. Многое я уже узнал о России, немало из этого удивительного и не постижимого.