Глава 16

Петербург.

7 февраля 1725 года.

Четыре долгих часа понадобилось для того, чтобы я окончательно сформулировал этот указ, и писари перенесли его набело. Все это время я мерил шагами кабинет, не в силах усидеть на месте. Ходил кругами вокруг массивного дубового стола, словно полководец-стратег перед решающей баталией, который одним властным взмахом руки посылает в сторону вражеских редутов целые полки собственной инфантерии. Я то и дело размахивал руками, активно жестикулировал, чеканя каждое слово, чтобы оно гвоздем вбивалось в бумагу. Но такой уж я нынешний — кипучая энергия, помноженная на знание будущего, требовала выхода.

Когда закон, наконец, был записан, отшлифован и просушен песком, я велел немедленно снять с него копии. На завтрашнее утро я назначил большое собрание, куда обязаны были прибыть все находящиеся в Петербурге высшие сановники и вельможи, вхожие в ближний круг.

Я намеревался выдать им этот указ на изучение и внимательно, глядя каждому в глаза, посмотреть на их реакцию. Ведь новые жесткие порядки ударят прежде всего по ним самим. Да, я — голова этой гигантской, неповоротливой рыбы под названием Российская империя, но они — ее жабры, плавники и хвост. И если хвост начнет своевольничать, а жабры откажутся дышать, рыба сдохнет.

— Ваше императорское величество… — робко подал голос Бестужев.

Он прибыл где-то к середине моей пламенной диктовки и все это время сидел в углу с выпученными от изумления глазами, беззвучно открывая и закрывая рот, словно выброшенная на невский берег стерлядь. Столь неслыханная реформаторская прыть государя явно выбила его из колеи.

Когда я прервался и спросил у него, кого мне еще нужно срочно принять до трапезы, выяснилось, что в приемной толкутся многие. Всяк рвался с челобитными да докладами, но реальный интерес для меня сейчас представляли только два человека.

— Дочери моей, Елизавете Петровне, передай жестко: принимать я ее сегодня за ее недавнюю дерзкую выходку не намерен, — отрезал я. — И передай, что сегодня за общим столом она присутствовать тоже не будет. Пообедает одна, взаперти. Такое вот ей будет мое отцовское наказание, пусть подумает над своим поведением. А ты еще раз за нее просить станешь… Отправлю от себя. Вот тогда и посмотрим, сколь ты нужен Лизке. Ну, а Демидова… Демидова давай сюда.

Акинфий Никитич вошел в кабинет тяжело, переступая порог с явной опаской. Я в этот момент уже стоял у самой двери — планировал переговорить с уральским заводчиком на ногах, по-быстрому, да отправиться, наконец, трапезничать.

В столовой уже собирались все мои домочадцы. Появилась даже та хворавшая родственница, о которой я, признаться, в суете государственных дел едва не забыл. Прежний Петр ее уже мысленно списал со счетов, не веря, что девка сможет выкарабкаться и выздороветь, но она назло всем пошла на поправку. Может и временно. Но… списать со счетов свою дочь! Времена… нравы…

Я скрестил руки на груди и вперил в вошедшего тяжелый взгляд.

— Ну, что у тебя, Демидов? — спросил я прямо. — Чего нос повесил, землю сверлишь? Будто бы сам пришел с повинной и ждешь не дождешься, что я тебя самолично за руку на плаху поведу?

Заводчик ответил не сразу. Некоторое время он мялся, переминался с ноги на ногу, не смея поднять глаз. Но всё же, шумно выдохнув, словно перед прыжком в ледяную прорубь, Демидов решился:

— Ваше императорское величество… Бесы попутали. Но вы сами давеча изволили говорить, что прощение государево будет тем, кто врать перестанет. Что всё изменится… А ежели врать мы продолжим… — Демидов осекся, с силой прикусил нижнюю губу. Казалось, прокусил до крови. Он судорожно сглотнул, пропихивая подступивший к горлу тяжелый ком животного страха. — Там большие жилы серебряные, государь. И вот…

Он залез за пазуху и потной, дрожащей рукой протянул мне монету. Крупную, увесистую. На аверсе красовалось мое собственное императорское изображение. Я взял ее двумя пальцами. Отчеканена она была настолько искусно, чисто и аккуратно, что даже опытный казенный минцмейстер не сразу смог бы распознать в ней фальшивку. Куда там обычным купцам или заезжим иноземцам — примут за милую душу!

— Да, сразу вижу, что это твоя работа, твоя монета, — медленно произнес я, с великим трудом скрывая внезапно вспыхнувшую внутреннюю радость.

Конечно, по закону и по совести, нужно было бы немедленно кликнуть гвардейцев, бросить этого хитреца в застенки Тайной канцелярии и нещадно выпороть кнутом за самоуправство и тайную чеканку.

Но ведь сам пришел! Сам признался. А я не имел права отказываться от своих же слов. Я ведь твердо решил, что с этого дня нажимаю в империи невидимую кнопку «перезагрузки». Подвожу черту. И вот тот, кто после этой перезагрузки начнет меня обманывать и воровать — тот будет мой личный враг, которого я без жалости сотру в порошок. А тот, кто найдет в себе смелость вот так прийти и покаяться — того я помилую.

— Ну, я же тебе прямо говорил, что доподлинно знаю о том, что у тебя в тайне серебро добывают, — усмехнулся я, смягчая тон. — И монета, признаю, вышла отменная. Думаю…

Я подошел ближе к окну, зажав демидовский рубль в пальцах, и покрутил его на свету. В мутное стекло пытались пробиться холодные, пока еще зимние, но уже дающие робкую надежду на скорую весну лучики солнца. Серебро ослепительно блеснуло.

— Думаю, тут чистого серебра поболее будет, чем в той казенной монете, что сейчас по всей империи ходит, — резюмировал я, многозначительно глядя на обомлевшего от такого поворота Демидова.

Демидов стоял передо мной с опущенным лицом, заметно сгорбившись, словно невидимая плита государева гнева уже давила ему на плечи. А ведь еще совсем недавно, на большом приеме, когда я привечал в столице всех крупных промышленников, этот уральский владыка выглядел так, будто он сам — прямой потомок Рюрикова племени.

Держался гордо, расправив плечи, смотрел на многих слегка надменно и свысока. Понятное дело, не передо мной он тогда так хорохорился, а в присутствии прочих заводчиков, купцов да мастеровых-изобретателей. Далеко не каждого из них Акинфий Никитич считал своей ровней, полагая себя фигурой исключительной, почти удельным князем на своих заводах. А теперь вот сдулся. Ждал плахи.

— Давай так, Демидов… — я выдержал тяжелую паузу, позволив ему помариноваться в собственном страхе, и наконец нарушил тишину. — Монету серебряную чеканить ты продолжишь. Но отныне — под строгим, недреманным казенным надзором.

Он вскинул голову, в глазах мелькнуло искреннее, неподдельное изумление. Я же продолжил чеканить условия:

— И я даже дозволю тебе семь долей из ста от тех отчеканенных монет легально забирать себе, для собственных нужд и поощрения. Но взамен… Взамен я должен постоянно видеть и слышать, как ты рыскаешь по Уралу, как добываешь всё новые и новые руды, как ставишь новые заводы, льешь пушки и строишь домны!

Пока он переваривал услышанное, я заложил руки за спину и отвернулся к окну, глубоко задумавшись.

В моей голове, отягощенной памятью человека из будущего, сейчас вырисовывалась сложнейшая экономическая схема. Я хотел выстроить систему, при которой капитализм в России обрел бы не просто «человеческое лицо», но всецело принадлежал бы государству, работал на его мощь. Уже государство распределяло бы блага. Эдакая гибридная, смешанная модель: тонкий баланс между жесткой командно-административной хваткой и дикой рыночной стихией.

Нельзя было не принимать во внимание один непреложный закон человеческой природы: частный капитал, ведомый жаждой наживы, всегда пролезет в такие узкие щели и мышиные норы, куда тяжеловесный, неповоротливый государственный аппарат еще очень не скоро сможет хотя бы просто направить свой взор. Частник ушлый, быстр и безжалостен, когда чует выгоду. И эту энергию я обязан запрячь в имперскую телегу.

России жизненно необходимо ускоренное развитие. И мне нужно невообразимо много денег. То, что сейчас удалось вытрясти из казнокрадов и собрать в кубышку — эти колоссальные для нынешнего времени пять миллионов рублей, составляющие добрую половину всего годового бюджета Российской империи — по сути, лишь жалкая капля в море. Для того промышленного и военного рывка, который я задумал, этого не хватит.

Кроме того, подобные средства, изъятые за один раз — это деньги не системные. Они лягут в казну тяжелым грузом и так же быстро растратятся на текущие нужды, не принеся долговременной пользы. И даже если я плюну на всё и лично, как скряга, начну распределять каждую медную копейку, то, во-первых, я не смогу заниматься больше ничем — ни политикой, ни армией, ни наукой. А во-вторых, даже при моем личном надзоре я физически не смогу уследить, чтобы хитрые дьяки из трех выделенных монет не украли хотя бы одну.

Так что выход один: я вынужден кое-что доверять частному бизнесу. Партикулярным дельцам вроде Демидова, которые будут рвать жилы не за страх, а за свой личный, осязаемый карман, попутно обогащая государство.

Я резко обернулся к заводчику. Тот стоял, затаив дыхание, боясь спугнуть нежданную государеву милость.

— Значит, смотри и слушай внимательно, — голос мой зазвучал твердо, без тени сомнений. — Со всех будущих руд, жил и приисков, что ты сам найдешь или начнешь обрабатывать, будешь иметь ровно десять долей из ста себе. Десятину! Чистой, законной прибылью, которую никто у тебя не отнимет. Ну, а для начала… Я тебе подскажу, где стоит поискать.

Я на мгновение замолчал, еще раз быстро, на уровне интуиции, прокручивая в голове правильность своего решения. Выдавать ли ему этот козырь? Не нарушит ли это хрупкий ход вещей? Нет. Внутренний голос молчал, никакого отторжения или даже настороженности подобный ход в моей душе не вызвал. Значит, или я чего-то масштабного недопонимаю в хитросплетениях времени, или же всё решил абсолютно верно. Риск оправдан.

Я подошел к столу, оперся на него кулаками и, глядя прямо в расширенные зрачки Демидова, негромко, но веско произнес:

— Есть на Урале такая река… Миасс называется. Слышал о такой? Так вот, собирай людей. Ищи там.

Петербург. Зимний дворец.

8 февраля 1725 года

Тяжелые дубовые двери кабинета были плотно закрыты, отсекая шум дворцовых коридоров. В воздухе висел сизый табачный дым, смешанный с запахом сукна, дорогого воска и того неуловимого напряжения, которое всегда предшествует судьбоносным решениям. Что ж поделать, если курили тут все. И рассказами о том, что Минздрав предупреждает, и что капля никотина убивает лошадь, этих людей не проймешь. Мало того, в это время всерьез считается, что курение — это профилактика простудных заболеваний.

Да меня и самого тянуло курить неимоверно. В прошлой жизни некоторое время имел эту вредную привычку. Отказался. Тут, по всей видимости, чтобы покурить настаивали отголоски сознания Петра. Нет, принципиально не дамся. Здоровый образ жизни и правильное питание — это залог того, что проживу на год-два больше. А в моем положении за год можно решить столько вопросов, что спасу миллионы.

Я медленно обвел взглядом присутствующих. Свет из высоких окон выхватывал из полумрака их лица — жесткие, обветренные, покрытые шрамами и морщинами. В этих лицах, как в зеркале, отражалась вся неповоротливая, колоссальная Империя, доставшаяся мне вместе с этим телом.

Казалось бы, совсем недавно Балтика кипела от крови и пороха, русский флот рвал шведские эскадры, но сейчас… Признаться честно, я всматривался в глаза прославленных флотоводцев и искал тот самый первобытный, голодный огонь, жажду свершений, но не покоя. Находил его далеко не у всех.

Мой взгляд остановился на грузном человеке с волевым, тяжелым подбородком и глазами, в которых плескалась северная стужа. Витус Беринг. Командор-капитан топтался на месте, словно палуба уже качалась под его ногами. Ему было тесно в этих раззолоченных стенах, он задыхался запахом паркета и духов. Ему ничего не оставалось, кроме как фанатично жаждать нового, самоубийственного путешествия в ледяную неизвестность. В моей, прошлой истории его миссия стала самой страшной и изнурительной, стоившей ему жизни.

«Ничего, Витус, — мысленно усмехнулся я, глядя прямо в его немигающие глаза. — В этот раз мы всё серьезно упростим. Ты не сгниешь от цинги на безымянном острове». Беринг, словно почувствовав мою мысль, напрягся и вытянулся в струну.

Чуть поодаль стоял вице-адмирал Корнелиус Крюйс. В его глазах еще плясали бесенята, он казался живым, нервным, готовым хоть сейчас выхватить абордажный палаш. Но я видел, как подрагивают его пальцы с въевшимся в кожу порохом. Он — старый морской волк, пират по натуре. Сжечь вражеский порт, взять на абордаж галеон — да. Но способен ли этот старик выдержать методичный, изматывающий океанский переход длиной в год? Готов ли он к ледяным штормам Тихого океана? Я сомневался.

Империи отчаянно не хватало свежей крови. Мне нужны были молодые волки, хищники, не испорченные кабинетными интригами, голодные до славы и золота. Я скользнул взглядом по офицерам младших рангов, державшимся в тени. Чириков. Челюскин. Прончищев. В той, другой реальности они покрыли свои имена бессмертной славой, отдав молодость, здоровье, а кто и жизнь, вычерчивая на картах изрезанные берега Ледовитого океана. Они совершили подвиг, да. Но подвиг бессмысленный для текущего момента. Геополитически этим исследованием мерзлоты сейчас можно было пренебречь.

Наверное, Прончищев и не понимает, что тут делает в таком высшем представительстве. А Челюскин и вовсе… Он же сейчас на наказании… Но им и слова я давать не буду. Они только присутствуют, а я на них смотрю. Это ли не волки империи, которым нужно дать «зеленый» свет? Если я сэкономлю годы, десятилетия, изысканий… Пусть бы эти люди стали волками и рвали за Россию не на Дальнем Востоке, а в мировом океане.

В висках вдруг пульсирующей болью отозвалось воспоминание из другой, прошлой жизни. Я прикрыл глаза, и на секунду дворцовый кабинет растворился.

Я снова стоял на ходовом мостике атомного ледокола. Под ногами мелко, мощно вибрировала стальная палуба, скрывающая в своем чреве ядерный реактор. Семьдесят пять тысяч лошадиных сил с оглушительным, первобытным скрежетом ломали трехметровый паковый лед.

Вокруг — бескрайняя белая пустыня, освещенная прожекторами. Я тогда работал аудитором по заданию крупной китайской нефтегазовой корпорации. Моей задачей было пройти весь Северный морской путь, на собственной шкуре прочувствовать каждый градус мороза, оценить логистические риски, выверить до юаня будущую прибыль и составить отчет, от которого зависели миллиарды.

Я знал там каждый пролив. Каждую бухту. Я видел, как черное золото качают из-под вечной мерзлоты. Названия устьев Оби, Лены, Енисея были впечатаны в мой мозг корпоративными отчетами и ледяным ветром.

А еще можно было и не быть на ледоколе, хотя такое путешествие впилось в память острой иглой, а просто хорошо учиться в школе. У меня был учитель географии, для которого знания карты — фетишь. Все в классе знали карту так, что в старших классах и не интересно было. Любой, даже малый островок находил отвечающий у доски. И потом эти знания никуда не делись.

Я резко открыл глаза. Тишина в кабинете стала звенящей. Офицеры затаили дыхание, поймав мой изменившийся взгляд.

Передо мной стояла грандиозная дилемма, вес которой давил на плечи.

Первый путь — историческая колея. Выделить Берингу и его команде больше сундуков с золотом, больше людей, крепкой парусины, пушек и солонины. Отправить их на Камчатку, чтобы они годами прорубались сквозь тайгу, строили лоханки из сырого дерева и гибли тысячами, пытаясь нанести на карту то, что я и так уже знал. Потратить колоссальные ресурсы Империи и лучшие кадры флота на то, чтобы узнать, что Азия не сходится с Америкой.

Второй путь лежал во внутреннем кармане моего камзола.

Я сделал шаг к тяжелому дубовому столу. Рука нырнула за борт одежды и выхватила туго свернутый рулон плотной бумаги. С резким, сухим щелчком я раскатал его по столешнице, прижав углы тяжелыми бронзовыми подсвечниками.

Офицеры инстинктивно подались вперед.

Это была карта. Карта, которую я нарисовал по памяти. Не слепое пятно «Неведомых Южных земель» и белых пятен Севера, а точный, дьявольски подробный чертеж. Алеутская гряда, выгнутая дугой. Проливы и заливы северных сибирских рек. Изгибы американского побережья.

— Подойдите, — бросил я негромко, но так, что голос лязгнул металлом.

Беринг, Чириков, Крюйс склонились над картой. Я видел, как расширяются их зрачки. Как на скулах Беринга заходили желваки, а дыхание сбилось. Они смотрели на чудо. Они смотрели на карту, ради которой нужно было положить полвека и тысячи жизней.

— Мы не пойдем на Север, господа, — я рубанул ладонью по воздуху, обрывая их изумленный шепот. — Я не позволю вам гнить во льдах Таймыра и устьях Лены, вычерчивая берега, которые не принесут нам ни гроша. Мне нужны ваши мечи и ваши корабли в другом месте.

Я ткнул пальцем в побережье Аляски.

— Русскую Дальневосточную экспедицию мы перенаправляем. Удар будет стремительным и мощным. Наша цель — покорение Русской Америки!

Мой палец скользнул ниже по карте. Офицеры следили за ним, как завороженные.

— Тихоокеанское побережье. Курильские острова. Кунашир. Остров Эдзо. И дальше… — я обвел кружком группу точек посреди безбрежного океана, — Гавайский архипелаг. Мы берем под контроль Тихий океан, пока туда не добрались англичане и испанцы.

В кабинете повисла пауза, плотная, как корабельный канат. Амбиции этого плана были чудовищными. Громкими. Безумными. Я видел страх в глазах Крюйса и дикий, фанатичный восторг на лице молодого Челюскина. Беринг смотрел на меня так, словно увидел перед собой Бога или Дьявола.

— Но откуда? — вырвалось у Беринга.

— Сопоставил… Что от англичан, что от голландцев взял уже давно, французы… Никто не говорит о том, что гонка за русские земли, за Русскую Америку, начинается, — откровенно лгал я. — Ну и не забывайте, что Семен Дежнев уже теми тропами да водами хаживал. Только… коров морских всех не выбейте, как и каланов…

Я усмехнулся, глядя им в глаза. Да, это звучит как бред сумасшедшего. Но лучше сразу поставить перед собой колоссальные, невозможные цели, очертить границы Империи, над которой не заходит солнце, чем слепо барахтаться в прибрежных водах. Без глобальной стратегии любые действия — это суета.

Слона всегда нужно есть по частям. Но для начала — этого слона нужно увидеть, загнать в ловушку, хладнокровно убить и расчленить. И лишь потом, с расстановкой, пробовать его мясо на вкус. И сегодня мы только что вонзили в него первое копье.

— Ну будет, господа. Садитесь. Нас ждет большая работа. Господин президент зачитает доклад о состоянии дел. После все надлежащим образом обсудим… Флоту русскому быть и славу ему приобретать. Как? Сегодня решим! — сказал я и перестроился на другой лад.

Сейчас я буду не таким веселым. Я хочу разгромить многих присутствующих тут людей. Запустили мы, очень сильно запустили…

От автора:

Известный доктор умирает, чтобы воскреснуть в теле молодого спившегося хирурга-неудачника.

Наш мир. Наше время. И Система с диагностическим модулем.

Читайте: https://author.today/reader/509103/4800676