Глава 20

Кронштадт.

8 февраля 1725 года.

Два дня проверяли устойчивость льда. И это даже несмотря на то, что между островом Кронштадт и материком каждый день не менее сотни саней проезжает. Но я всё равно решил, что безопасность превыше всего: приказал проверить толщину льда так, чтобы по нему, случись такая нужда, и танк смог бы до Кронштадта добраться. Но чтобы никто не прознал, для чего и от кого исходило распоряжение.

А еще я бы тренировал на этом деле — контроле толщины льда — целую инженерную роту. Есть определенные задумки по ведению военных действий. И нам планы нужны на каждый из потенциальных театров военных действий. Кстати, не мешало бы уже срочно создать Генеральный штаб. А то планирования ну никакого нет. И я не понимаю, как вообще можно воевать, если нет четких планов войны.

Десять быстрых саней, запряженных русскими тройками, мчались в главную базу нашего Балтийского флота. Впрочем, иного серьезного флота пока и нет — небольшая Архангельская эскадра не в счет.

Шел небольшой снег, и мое появление в Кронштадте в прямом смысле стало как снег на голову. Не вылезая из уютных саней, укутавшись в шкуры, в соболиной шубе и шапке, я прямо с места рвал и метал, требуя к себе то коменданта крепости, то хоть каких-нибудь воинских начальников.

— Сгною сук… порву нахрен… разжалую убирать гальюны… — это только малая часть, что извергал из себя я.

— Ваше Императорское Величество… — запыхавшись (разучился он уже бегать), прохрипел единственный, кого нашли в Кронштадте почти на рабочем месте, а точнее на верфях — вице-адмирал Корнелиус Крюйс.

— Что происходит? Где Томас Гордон, Апраксин? — спрашивал я, а бывший пират Крюйс мог только пожать плечами.

А, нет, еще и Нартов тут был. Но в этот раз я приехал не к нему. Да и в целом Андрею Константиновичу Нартову пора бы уже перебираться из кронштадтской мастерской поближе ко мне. Думаю, если появится какая-нибудь пристройка к Зимнему дворцу и там разместится его экспериментальная мастерская — это будет как раз в духе того самого Петра Алексеевича, которым я сейчас и являюсь.

Ну и мне впрок, что смогу контролировать некоторые «изобретения», которые я привнесу в этот мир. Ну или не только я, ибо как что устроено было я не знаю. Но вот более-менее четкое техническое задание смогу составить, зная, что должно быть на выходе. А это уже половина дела. Прибавить сюда поистине светлую голову Нартова, его учеников, других изобретателей… Должно при таком подходе все получится.

— Вот этот корабль на ходу⁈ — кричал я, указывая на вмерзший в лед фрегат.

— Был, ваше императорское величество, — отдувался за весь русский флот норвежец Корнелиус Крюйс.

Выскочив из саней, я подошел к борту фрегата и с силой, но не сказать, что со всей, ударил по нему своей тростью, тут же проломив несколько гнилых досок обшивки. А ведь сказали бы, что корабль в норме и можно чуть ли не в кругосветку на нем.

А потом, не дойдя до Датских проливов образовалась бы течь. Последовала бы героическая борьба за живучесть корабля, трудное возвращение домой и чуть ли не триумф… Ведь корабль не затонул, команда не погибла. Виват, как водится, виват доблестным морякам Балтийского флота! А нужно было бы поменять обшивку, лучше и медью оббить и все — привет океан.

— Почему из офицеров на службе находятся только десять из ста, да и то в лучшем случае⁈ — еще одна претензия последовала от меня.

Сперва я думал, что буду возмущаться наигранно, полностью себя контролируя. Но гнев всё-таки победил. В этот раз петровская ярость взяла верх. Я с силой огрел Крюйса тростью по спине, а затем съездил по морде какому-то подвернувшемуся под руку офицеру. И пусть счет моего внутреннего противостояния с петровским гневом до этого был 7:1 в мою пользу, но победить в этой борьбе всухую у меня не вышло.

А всё потому, что и живущий внутри меня человек из будущего возмущался происходящим ничуть не меньше. Может быть, только чуть менее эмоционально и без желания бить людей наотмашь. В иной жизни я бы ударил другими способами: рублем по карману, жестким увольнением. Рынок труда в будущем куда как более насыщен специалистами. Там всегда можно выудить хоть приблизительно похожего по квалификации сотрудника, если уж необходимо уволить профи, который не подходит команде или оказался вором.

В этом же времени таких людей на замену просто не найти. Ну как и где я найду замену тому же самому Апраксину? Ну станет Головин или кто-то другой президентом Адмиралтейств-коллегии. Но мне же нужны еще и адмиралы, и вице-адмиралы! Мне нужен запас по флоту, чтобы иметь возможность срочно формировать команды. Мне Азовская флотилия нужна будет скоро.

А ведь еще нужно поддерживать в боевом состоянии Каспийскую флотилию. Плюс я уже нацелился на Тихий океан, куда тоже нужно послать толковых людей… И Черное море, в конце концов! За время этой своей новой жизни я твердо собирался совершить попытку вернуть его России.

Именно так — вернуть. В идеологическом плане свои претензии на другие территории нужно всегда тщательно прорабатывать. Было когда-то Тмутараканское княжество на землях, включающих в том числе и Крым? Было. Вот и будем их возвращать. При этом я очень хотел бы посмотреть на вытянутые озабоченные таким подходом лица польской шляхты. Они ведь прекрасно должны понимать, как много территорий, находящихся сейчас в составе Речи Посполитой, когда-то принадлежало к сообществу почти независимых друг от друга княжеств, но под общим названием Русская земля.

Я не пробыл долго в Кронштадте. Предлагали мне отобедать…

— Сыт по горло вашей дурью и нежеланием служить, — ответил я на предложение.

Да и смысла в этом никакого не видел: цель моей поездки была совершенно иной. Главное — я наглядно показал, что не одной лишь говорильней должны руководствоваться все служащие. И если я что-то приказываю, это нужно неукоснительно исполнять, а не облегченно выдыхать напряжение, выходя из моего кабинета, чтобы затем продолжать творить то же непотребство, что и раньше.

И поездочка эта мне, конечно, далась…

Как только я прибыл обратно в Зимний дворец, тут же вызвал к себе Блюментроста.

И сейчас лейб-медик с огромным интересом рассматривал то, что я вообще не хотел бы показывать ни одному мужику. Особенно мужику с такими глазами, в которых так и плескались врачебное любопытство и неуемная жажда познания. Еще того и гляди предложит отрезать и заспиртовать, да в кунсткамеру. Мол, фаллос Петра Великого. Все равно же он мне вроде бы как без особой надобности.

— Ваше Величество… И как у вас получилось этой ночью? — спросил доктор, до того мявшийся и не решавшийся задать самый интересующий его вопрос, продолжая при этом пристально рассматривать мой детородный орган. — Вы же провели ночь с княжной Кантемир. Все об этом знают.

— Больно, но всё работает, — кратко ответил я, но решил добавить: — а ты много интересоваться будешь, так опять под кровать загоню, а сверху пользовать буду красавицу.

— Прошу простить. Но я ваш медик, а хворь у нас…

— Деликатная, — подсказал я слово немцу.

А сам взял себе на заметку одну интересную деталь. После того как горничная Грета пролежала со мной в постели всю ночь, слухи о том, что я ее пользовал, по дворцу вроде бы и начали растекаться, но как-то очень быстро угасли. Отсюда напрашивался очевидный вывод: Грета всё же растрепала товаркам о том, что у меня с ней по итогу ничего и не было.

А вот Мария Дмитриевна Кантемир, похоже, уже вовсю работает! Раз уж даже мой личный доктор абсолютно уверен, что у нас с ней прошедшей ночью всё было. И почему-то этот факт я ставил в безусловную заслугу именно Маше.

Опять накатило то самое иррациональное чувство, когда даже весьма хитроумные интриги женщины воспринимаются тобой как ее безусловная добродетель.

— Ты мне скажи, Блюментрост, а получится ли когда так, чтобы без боли? — спросил я у доктора.

— Должно. Я поражен, что так действует, но вы пошли на поправку. Столь доброго состояния не было уже полгода, — обнадежил меня медик.

Хотя я все равно был настроен чуть более пессимистично.

Остаток дня я провел с пользой для дела. Составлял законы, например готовил отмену внутренних таможен, объявил безоговорочную государственную монополию на алкоголь, обложил большой податью табак. Нечего привыкать в куреву! Ну а хочешь? Плати… много плати.

— Я рад вас снова видеть, Мария Дмитриевна, — приветствовал я Кантемир вечером.

Высплюсь ли я когда? Уж больно умная и красивая мне попалась собеседница. Еще бы с ней не только говорить. Но… рисковать пока не буду.

Петропавловская крепость.

10 февраля 1725 года.

Капли ледяной воды мерно, словно отсчитывая секунды чужой жизни, разбивались о каменный пол. Я шагнул в полосу тусклого желтоватого света, падающего от засмоленного факела на стене, и моя огромная тень накрыла сжавшуюся фигуру узника.

— Как вам наше русское гостеприимство, сэр Кардиган? — мой голос прозвучал гулко, с тяжелой, почти осязаемой издевкой, отразившись от влажных сводов каземата Петропавловской крепости.

Передо мной на цепях полусидел человек изломанный, помятый, но до конца не уничтоженный. Его некогда щегольской камзол превратился в грязные, смердящие потом и кровью лохмотья, светлые волосы сбились в колтун. И все же в его сгорбленной позе читалось упрямое, почти животное мужество человека, принявшего свою судьбу.

Удивительно, но заплечных дел мастерам пришлось попотеть и потратить немало времени, прежде чем этот крепкий орешек выдал хоть что-то вразумительное и подтвердил показания, выбитые из моей бывшей служанки и Матрены Балк.

К слову, мадам Балк на допросах «пела» так заливисто и красиво, выстраивая столь стройные и детальные сюжеты, что, читая протоколы, я всерьез задавался вопросом: то ли у моего следователя внезапно прорезался выдающийся литературный дар, то ли сама Матрена поняла, что Господь готовил ее к карьере романистки, а она по глупости свернула не на ту дорожку.

Но… не досуг. Казнь ее состоится, как и Ушакова, как и Евдокии. И все потому, что они не так и нужны мне для будущих свершений. А Остреман, когда получил всю волю, выложил такой компромат на Ушакова, тут же добавил бензинчику в огонь и Девиер, у которого так же было не мало порочащих Ушакова бумаг. Вот и будет доказательство, что неприкасаемых нет. Хотя Меншиков… Но люди уверены, что для Данилыча лучше смерть, чем у него забрали серебро и золото.

Англичанин медленно поднял голову. В свете факела блеснули его воспаленные глаза. Он сглотнул вязкую слюну и попытался расправить плечи.

— Вы знаете… — голос его скрипел, как несмазанная телега. — Русское гостеприимство мало чем отличается от английского. Или голландского. Но у меня есть стойкое ощущение, Ваше Величество, что со мной вы были… еще деликатны. Главные пыточные инструменты так и не пошли в ход, и каленым железом меня не жгли. Хотя ваши псы этим весьма красочно угрожали.

— Ну же, Эдвард, не обижайте моих людей. Они английского не знают, но чуют, когда о них говорят плохо. И да… мы были деликатны с вами. И это не потому, что не умеем… — я усмехнулся. — Знаете, а у меня ростки бамбука есть.

Англичанин не понял, состроил недоуменное лицо.

— Не знаете… Есть возможность просветиться и испытать. Но я пока вам, так, для фантазии, расскажу. Бамбук — это дерево… трава на самом деле, но толстая, как сильный куст. Прямой, острый. И растет по дюйму, или больше, в день. И представьте, что сидите вы на ростке бамбука… день, два…

Даже в полутьме я удовлетворенно увидел, как англичанин сглотнул ком в горле. Хорошо, умеет образно мыслить. Тоже нашему делу на пользу.

За моей спиной тяжело грохнули кованые сапоги гренадера — он внес массивный деревянный стул и со стуком опустил его на каменный пол. Я не стал строить из себя железного истукана и с облегчением опустился на жесткое сиденье. Полдня на ногах давали о себе знать, гудели колени. Да и психологически сидеть перед стоящим на коленях или скорчившимся врагом — это классика подавления. Да и царю престало сидеть. Вон, пусть Эдвард стоит и о бамбуке думает. В Англии нынче не те противоестественные явления, чтобы думать о такой казни, как о приятном, пусть и всего какое-то время.

— Но я и с добром. Не все же говорить о казнях… могу еще вам после рассказать не менее интересные и медленные способы умерщвления. А сперва… — я хлопнул в ладоши.

А затем в сыром, пропахшем плесенью каземате началось настоящее представление.

Дверь камеры распахнулась шире, и внутрь бесшумными тенями скользнули слуги. В камере не было ничего, кроме грубой дощатой лавки, на которой спал узник. И именно на эту грязную, истертую древесину они начали методично, пусть и скатерку постелив, с ледяным спокойствием выставлять еду.

Серебряные блюда тихо звякали. На лавку легли истекающий горячим соком кусок запеченного мяса от которого поднимался густой парок, ломоть свежайшего, с хрустящей корочкой хлеба, пузатая бутыль рубинового вина и кувшин со сладкой водой. Еда была незамысловатой, но в декорациях пыточной камеры она выглядела как галлюцинация.

Кардиган осекся на полуслове. Я с садистским интересом наблюдал, как у него сперло дыхание. Все его аристократическое самообладание мгновенно испарилось. Он забыл, о чем говорил, забыл, перед кем сидит. Его ноздри хищно, по-звериному раздувались, втягивая сумасшедший аромат жареного мяса, несовместимый со смрадом каземата. А ведь я еще велел, чтобы пахучие травы и специи использовались при приготовлени блюд. Аромат стоял такой, что я, сытый есть захотел.

Глаза англичанина расширились, приковавшись к вину, руки мелко и жалко затряслись в кандалах.

— Позвольте… — он с трудом оторвал взгляд от хлеба и посмотрел на меня, облизнув пересохшие, потрескавшиеся губы. Голос его дрогнул. — Позвольте, Ваше Величество, забрать мне мои слова про то, что русские не умеют быть гостеприимными. Я просто не распознал, что ваши пытки куда грациознее и извращеннее. Не кормить меня столько времени, давать воды ровно столько, чтобы я не сдох от обезвоживания… а теперь принести сюда всё это. Вы хотите, чтобы эти ароматы свели меня с ума?

Я молча смотрел на него. Уверен: если бы он внутренне не смирился с тем, что его судьба предрешена, если бы не решил, что царь спустился в подземелье лишь для того, чтобы напоследок насладиться его агонией, — он вряд ли осмелился бы разговаривать со мной в таком дерзком тоне.

В его логике всё было верно. Разве может такой жесткий правитель, каким был и остается Петр Великий, простить покушение на свою жизнь? Конечно, нет. Вот только и прилюдная казнь с отрубанием головы или колесованием сейчас политически невыгодна.

Пусть этот Кардиган по сути своей — обычный авантюрист, и, как показали допросы, работает он скорее на Ост-Индскую или какую-то иную торговую шпионскую компанию, нежели является официальным представителем короны. Но стоит мне вздернуть британского подданного на рее, как наши и без того паршивые отношения с Англией окончательно сорвутся в пропасть.

Глядя на то, как Кардиган борется с голодным спазмом, я размышлял о геополитике. Признаться, я так до конца и не понимал, почему именно сейчас отношения между Лондоном и Петербургом оказались столь плачевными. Торговля стоит. Мы почти не отправляем грузы ни через строящийся Санкт-Петербург, ни уж тем более через Архангельск. У России в Лондоне даже нет полноценного, обладающего реальным весом посла.

Однако внутреннее чутье, подкрепленное знаниями из моего времени, подсказывало: англичане-то свое с России берут, а вот мы с них — ровным счетом ничего. В Англии только-только зарождается то, что потом назовут промышленным переворотом. Загораются первые доменные печи на каменном угле. Но им все еще требуется много железа и чугуна. Им катастрофически, до зубовного скрежета не хватает железа. И они тянут металл у нас — тихо, жадно и, как выяснилось благодаря таким вот Кардиганам, в обход государственной казны.

Пока англичанин с животным урчанием вгрызался в мясо, я позволил себе ненадолго уйти в мысли. Неплохо всё-таки сработал Антон Мануилович Девиер. А ведь я даже не давал ему конкретных вводных, лишь вбросил мысль: пусть он и его ведомство — обновленная Тайная канцелярия — подумают, как помочь государю навести порядок с русскими промышленниками и их торговыми связями.

Не знаю, то ли это во мне говорила въевшаяся в подкорку профессиональная чуйка аудитора из будущего, то ли мозг просто не успевал выводить всю информацию на уровень осознания, и подсознание било в набат, но я кожей чувствовал: в торговле с бритами творится масштабная, системная дичь.

Логика выстраивалась в идеальную, железобетонную цепь. Если Англии, стоящей на пороге промышленной революции, до зубовного скрежета нужно наше железо, наша лучшая в мире пенька, корабельные канаты, парусина и строевой лес (с которым на Островах уже наметилась катастрофа)… Если мы им так жизненно необходимы, то почему официальные торговые отчеты пусты, как барабан?

Ответ лежал на поверхности, поблескивая золотыми соверенами. Британцы просто покупают всё в обход казны. Напрямую. Работают с отдельными, самыми жадными купцами и заводчиками. Строгановы, Демидовы, Фатьяновы…

Да все, кто держит производства на северах и Урале. В деле оказался даже новый Тобольский губернатор. Хотя, казалось бы, болтающийся в петле предшественник — Гагарин — должен был стать отличным наглядным пособием по анатомии шеи! Но нет, жажда наживы перевесила страх. Левый товар шел мимо таможни полноводной рекой.

Хотелось, конечно, сгоряча помахать шашкой. Я мысленно одернул себя: шашек тут пока нет, так что рубить придется тяжелым кавалерийским палашом. Но нет, кровь здесь не поможет. Вот закончится тайное следствие, мои аудиторы сведут дебет с кредитом, вычислят хотя бы приблизительную сумму уворованного… И тогда вся эта уважаемая компания получит такие астрономические штрафы, которые с лихвой перекроют и награбленное, и неуплаченные пошлины. Бить надо не по шее. Бить надо по самому больному — по кошельку.

Я вернулся в реальность каземата и посмотрел на Кардигана.

Он уплетал еду так, словно от этого зависело спасение его души. Заплечных дел мастера долго держали его на дыбе, а потом в «парной» — абсолютно сухой и жаркой камере, так что обезвоживание у шпиона было жесточайшим. Сейчас он не просто пил сладкую воду из кувшина — он вливал ее в себя взахлеб. По небритому, грязному подбородку текли струйки, капая на изодранное кружево когда-то дорогой рубашки.

— Да не спешите вы так, — усмехнулся я, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. — Всё, что стоит на этой лавке, останется вашим. Никто не отнимет. А если мы договоримся о том, о чем мы с вами обязаны договориться, то выйдете вы из этого сырого склепа не вперед ногами, а с гордо поднятой головой. Более того, выйдете человеком весьма богатым. Пусть и презираемым многими на вашей родине. Но деньги, как известно, не пахнут.

Кардиган замер. Кусок хлеба так и остался зажатым в дрожащей руке. Он перестал жевать, нахмурил грязный лоб и вдруг чуть неестественно довернул голову, подставляя мне правое ухо.

Я прищурился. Ага. Мои каты в пыточной — профессионалы, но всё же перестарались. Что-то они сделали с его левым ухом в процессе дознания — может, перепонку пробили, может, хрящ раздробили, — что он им почти не слышит. Я сделал мысленную зарубку: если британец согласится работать на меня, нужно будет прислать к нему Блюментроста. Хороший инструмент должен быть исправен.

Британец медленно проглотил непрожеванный комок, с трудом провел тыльной стороной ладони по губам, стирая жир. В этот момент в нем снова проснулся не загнанный зверь, а расчетливый делец и аристократ, умеющий держать удар.

— Я так понимаю, — хрипло, но уже с достоинством произнес англичанин, глядя мне прямо в глаза, — то, что вы собираетесь мне предложить, напрямую сопряжено с колоссальным риском для моей жизни?

— Ну а как иначе, мой милый друг, который еще недавно так страстно жаждал меня убить? — я расплылся в широкой, совершенно елейной, ласковой улыбке, от которой в полумраке каземата стало как-то особенно жутко.

Мое откровенное куражество и эта улыбка мгновенно сбили с толку только начавшего трезво соображать Кардигана. Он напрягся, словно ожидая удара хлыстом. Я внутренне вздохнул. Пора прекращать давить. Сейчас наступал тот редкий и тонкий момент переговоров, когда мне нужно было не подавленное ничтожество, а человек с предельно ясным, холодным умом. Человек, который должен был впитать и понять каждую каплю смертельно опасной информации, которую я собирался ему доверить.

— Вам знакомы принципы работы… скажем, Южно-морской компании? — спросил я, непринуждённо прислонившись к сырой стене. — Та самая, что надувала мыльные пузыри акций, пока весь Лондон не помешался на мании богатства?

Кардиган медленно кивнул, в его глазах мелькнуло понимание, смешанное с изумлением.

— Компания Южных морей. Да. Величайший обман века. Вы хотите… повторить этот трюк?

— Не повторить. Усовершенствовать, — поправил я.