Глава 19

Петербург

8 февраля 1725 года

Сегодняшний семейный ужин был отменен. Во-первых, я милостиво разрешил голштинскому герцогу навестить Анну и пообщаться с ней. Пусть любуется, слюни пускает, чтобы этот политический «гостинец» не сорвался с крючка. Я, как последний циник, даже лично присоветовал своей старшей дочери пострелять глазками, а декольте сделать чуть поглубже, чтобы взгляд молодого герцога намертво утонул в этой манящей ложбинке.

Во-вторых, Елизавета вдруг, между прочим, сославшись на то, что соскучилась, отправилась навестить свою сестрицу в Стрельну — туда, где сейчас под домашним арестом обустраивалась Екатерина. Умная, продуманная дамочка растет! По всей видимости, хитрая Лизавета решила не отбрасывать идею о «запасном аэродроме». Логика железная: мало ли, я вдруг загнусь, схватив очередной приступ уремии, а она окажется в глухой ссоре со своей матерью-императрицей.

Партия Екатерины еще не была окончательно разгромлена. Она живет пока Меншиков, одновременно готовясь отбывать в Сибирь, с фанатичным рвением выискивает воровские схемы и помогает Остерману выбивать для казны как можно больше конфиската.

Новую, монолитную команду я к сегодняшнему дню выстроить так и не успел. Да это и невозможно физически за столь ничтожный срок. Так что и Девиер, и Миних, да и Бестужев с Остерманом в случае моей внезапной кончины могут быть моментально сметены и растоптаны другими придворными группировками.

Но это ладно. Это всё решаемо. Главное условие для победы в этой шахматной партии одно: я должен оставаться живым и, пусть с огромной натяжкой и на стиснутых зубах, здоровым. О полном выздоровлении и не помышляю, но все процедуры исполняю в срок и надлежаще. И, как мне кажется, уж и не понять, что именно особо влияет, но мне сильно лучше. Буду на днях пробовать существовать без катетера.

Я пригласил Марию Кантемир к себе на ужин. Мужское во мне властно потребовало своего. И нет, речь сейчас шла не о физической близости. Не берусь говорить за всех мужчин, но порой нам, представителям сильного пола, тоже отчаянно хочется поиграть во все эти тонкие игры с ухаживаниями.

Хочется устроить романтический ужин, заставить красивую женщину смотреть на тебя вожделеющим, едва ли не фанатичным взглядом. То есть, по сути, сделать всё то, в чем мы обычно обвиняем женщин, хотя сами с удовольствием грешим тем же самым.

А еще нет в этом мире никого, с кем можно было бы поговорить, показать даже не слабость, а что человек. Только служба, управление, администрирование. Но любому… вообще любому нормальному человеку нужна отдушина. Мама ли? Друг? Жена? Хоть кто. Как говорила моя бабка: кабы человек был такой, что пред ним и пукнуть можно, свой. Странная система опознавания «свой-чужой», но что-то в этом есть.

Ужин при свечах… Для людей из моего будущего это звучит невероятно романтично: выключить электричество, сидеть в тусклом полумраке, бросать друг на друга томные взгляды исподлобья и гадать — стоит ли уже переходить к десерту, или сразу перенести батальные игры на мягкие перины? Ну или синтепон, поролон, экокожу, матрасы с кокосовой стружкой.

А здесь, в восемнадцатом веке, ужин при свечах — это суровая, прозаичная необходимость. Просто чтобы в кромешной темноте не пронести ложку с едой мимо рта. В моем случае так, чтобы не перепутать в потемках служанку и даму, которую пригласил на общение.

— Сударыня, а вы выглядите куда изящнее и привлекательнее, чем еще недавно, когда были готовы взойти на плаху за свои крамольные вирши, — начал я разговор после продолжительной неловкой паузы. — Но прошу вас, впредь наносите меньше белил. Мне, признаться, подобное штукатурное украшательство в женщинах категорически не нравится. А еще декольте…

Я откровенно, почти нагло уставился на тяжелую грудь моей собеседницы, которая, казалось, готова была вот-вот выпрыгнуть из стягивающей ее материи. При этом размер не был таков, как уверенная пятерочка у Катерины. Тут все сравнительно скромнее, но мне нынешнему больше нравится именно так.

— Вырез этот может быть и скромнее. Иначе мы с вами просто не сможем вести беседы. Я буду думать исключительно о тех вещах, о которых мне сейчас думать категорически не стоит. Не с моим состоянием.

Да уж, весьма сомнительный комплимент я презентовал Марии Кантемир. Но разводить политесы и лить в уши патоку льстивых речей я не собирался.

— А вы стали грубы… — тихо произнесла Мария.

Я? Грубее, чем сам Петр Великий? Нет. Тут дело в другом. Когда прежний хозяин этого больного тела встречался с ней, ему было интересно лишь одно: поскорее перевести в горизонтальную плоскость такую молоденькую, поистине очаровательную, я бы даже сказал, редкой красоты женщину. Вот и играл он с ней, как сытый кот с мышкой. А потом, получив свое, в лучшем случае бросал пару дежурных фраз и уходил прочь.

Но раскрывать ей эту суровую правду жизни я не собирался. И был бы поистине разочарован, если бы такая неглупая женщина не поняла этого сама.

— Я хотел с вами поговорить вот о чем, — жестко перевел я разговор в деловое русло, оставив тему внешности.

Хотя, признаться, женщина явно убила полдня, готовясь к этой встрече и наводя такой сложный марафет, что лучше бы она пришла просто с чисто вымытыми, распущенными по плечам волосами. Естественность завела бы меня куда больше.

— Так вот, мне хотелось бы поручить вам создать в России первую Художественную галерею. И начать масштабную работу по основанию Академии художеств. В своем нынешнем окружении я не вижу ни единого человека, кто бы хоть каплю смыслил в высоком искусстве. А вы, насколько я понимаю, питаете страсть к живописи Северного Возрождения? Я не против. Если удастся найти и приобрести достойные полотна — казна всё оплатит. Правда, было бы неплохо разбавить голландцев картинами Итальянского Возрождения. Например… есть там у мастера Леонардо да Винчи одна занятная вещица. «Мона Лиза» называется… Но только никаких подделок, что могут подсунуть не чистые на руки люди.

— Не легко это. Но… но я женщина, — сказала Мария, явно растерявшись от такого предложения. — Я — женщина.

— Я вижу, — сказал я, бесцеремонно уставившись на декольте.

Не отрывая взгляда, я сделал неспешный глоток терпкого сухого вина. Мысленно стряхнул голову. Веду себя явно же по-хамски.

Потом, глядя поверх края бокала, посмотрел прямо в темные, бездонные глаза Кантемир. Глаза, в которых при желании можно было легко и навсегда утонуть. Сюда смотреть нужно, в глаза.

Она молчала. Не спешила давать свое безусловное согласие прямо сейчас. И мне это лишь доказывало, что женщина относится к моим словам предельно серьезно: она готова пахать, работать на результат, а не пускать пыль в глаза, имитируя бурную, но пустую деятельность.

— Если вы приставите ко мне кого-нибудь из достойных мужей… Тяжко женщине такую службу нести в мире, где всё поделено между мужчинами, — произнесла она после затяжной паузы.

— А может, мне вас замуж отдать? — сделал я вид, будто меня только что озарила самая правильная и логичная мысль.

Мария вздрогнула. Посмотрела на меня глазами скулящего щенка, которого прохожий жестоко пнул сапогом просто так, от скуки.

Ну да, вот такой я неидеальный. Мое старое сознание причудливо наложилось на тяжелый, деспотичный, а порой и откровенно скверный характер Петра Великого. Поэтому иногда я выдавал такие жестокие вещи, даже не замечая, что это уже не совсем мои мысли.

Вот и сейчас — потоптался по чувствам Марии. А ведь я уже не просто догадывался, но и холодным разумом понимал: эта женщина меня любит. По сути, молодая девица — хоть по меркам нынешнего времени ей и следовало бы лет семь как быть замужем — искренне любит меня. Больного, немощного старика, который не сможет прямо сейчас, одним махом сдвинув со стола приборы, взять её «по-петровски», с дикой животной страстью. И уж кто-кто, а она об этой моей физической немощи прекрасно знала.

— Маша, давай начистоту, — решил я разом расставить все точки над «i». — Я не знаю, смогу ли вообще быть в полной мере полноценным мужчиной. Мои уды больны. Рабочие, но отзываются болью. Как видишь, я перед тобой предельно откровенен. Но если ты распустишь об этом слухи — я тебя уничтожу. И всю твою семью под корень вырежу. Цени откровенность своего Государя.

Я замолчал. Почему-то вдруг стало принципиально важно узнать, насколько я ценен для нее именно как мужчина. В том самом, первобытном смысле — важно ли ей, смогу ли я с ней возлечь.

— Разве же в удах ваших дело? Разве только из-за этого могу я любить… и прощать то, что простить, казалось бы, невозможно? — заговорила она с надрывом.

По ее щекам покатились слезы, хоть она и пыталась тут же судорожно смахивать их платком, стыдясь этой своей слабости. Маша отчаянно хотела быть сильной рядом со мной, но по всей видимости, это у нее не получалось.

— Тогда служи Отечеству и мне на том поприще, которое я тебе определил. Коли получится — это будет мое главное признание и благодарность тебе. А в остальном…

Я не замялся. Лишь взял привычную для себя паузу, чтобы еще раз быстро прокрутить в голове решение, которое вроде бы уже принял, но которое всё еще казалось спорным.

— Дозволяю тебе заходить в мои покои по вечерам. Не испрашивать аудиенции, а просто быть рядом со мной, если я свободен.

— Могу спросить, в каком качестве?

— Не женой, Мария. Не женой. И о фаворе твоем я говорить не стану. Друг… советник, собеседник.

— Согласна, Ваше Императорское Величество… Уды больны, но лик ваш не искажен болью? Дозволите ли поцеловать вас, о чем втайне грезила с последней нашей встречи? — робко спросила она.

Лицо мое не было болезненным. Поцелуи принимать вполне могло. Наверное, ибо только от дочерей в щеку пару раз «прилетало». Хотя где-то на задворках сознания мелькнула шальная мысль, что и другие части тела тоже приняли бы эти ласки с огромным удовольствием. Но одна из этих частей тут же отозвалась резким, неприятным уколом в паху. Зараза такая… Организм словно издевательски напоминал: не по Сеньке шапка, не по нынешнему больному Петру Алексеевичу такая огненная красотка.

Мария Дмитриевна подошла ближе, наклонилась и прильнула своими пухлыми, горячими устами к моим губам. Это было чертовски приятно. Пусть даже из-за нахлынувшего возбуждения внизу живота стало покалывать еще яростнее.

«Нет, я всё-таки мазохист», — подумал я.

Вслух же произнес:

— Просто останься со мной рядом. Ложись на ложе мое. Но не трогай меня. Не делай так, чтобы государство раньше срока лишилось своего правителя.

Эх, как было бы славно оказаться в здоровом теле! Женщина-то невероятно интересная. Она явно похудела из-за всех этих дворцовых переживаний, но парадоксальным образом ее фигура теперь идеально соответствовала тем нормам и стандартам красоты, которые я принес с собой из будущего. Стройная, без тех пышных, выдающихся форм, которые так обожал настоящий Петр Великий, но при этом всё при ней.

А лицо… Точеное, наделенное той особой, чуть хищной красотой, пройти мимо которой невозможно, но которая слабых мужчин может попросту отпугивать. Строгие, изящные черты, чуть более обычного выдающийся нос, но это только подчеркивает силу красоты. Вот с кого писать картины нужно.

Наверное, впервые в своей жизни — как в прошлой, так и в нынешней — я совершенно не переживал из-за того, что просто уснул рядом с красивой обнаженной женщиной, не одарив ее страстной любовью. Пусть престарелый и больной организм Петра на марафоны длиною в ночь был уже вряд ли способен, но всё же…

Это было по-своему приятно. А когда поутру мы проснулись, Мария — со слегка растрепанными волосами, такая теплая, живая, домашняя и оттого еще более красивая — одарила меня новым нежным поцелуем и абсолютно счастливой упорхнула из моих покоев. На время.

— Видимо, мы еще на стали «своими» и при мне пукать не комильфо, — рассудил я, догадавшись, почему Маша убежала, но уже скоро вернулась. — Ну, по крайней мере, теперь весь двор окончательно уверится в том, что государь еще о-го-го и в полном здравии. А это для державы полезно.

Вот так я философски оправдывал произошедшее.

Звучало логично. Но себе-то врать ни к чему: она мне действительно понравилась. И наши застольные разговоры об искусстве лишь подтвердили: единственным минусом человека, которого я вознамерился сделать своего рода «министром культуры», было то, что этот человек — женщина.

Ох и сложно же ей придется в суровом мире восемнадцатого века, где правит исключительно мужской менеджмент. С другой стороны, я, конечно, не собираюсь устраивать тотальную эмансипацию в годы своего правления — не поймут-с. Но, если есть такие выдающиеся личности, способные принести реальную пользу государству, я буду с удовольствием привлекать их к делу.

И нужен пример новой России, той, где женщин выпустили их теремов, показали, что за пределами дома есть жизнь. Но они растерялись от такого, сразу много свободы получили. Что делать? Декольте поглубже? А тут целый министр культуры, своего рода Катерина Дашкова, но на пятьдесят лет раньше.

Мысли плавно перетекли в практическое русло. Идея, которая давно лежала на поверхности: срочное открытие института акушерок. В России критически необходимы профессионально обученные женщины, способные грамотно принимать роды. Это та важнейшая сфера, игнорировать которую я просто не имею права.

Здешняя детская смертность — это не просто «ужасно». Это какой-то леденящий душу мрак, с которым мой мозг человека из будущего смириться категорически не мог. Да у самого Петра сколько детей в младенчестве перемерло!

Нам нужны педиатры. Нам нужна совершенно новая медицина. Пусть пока на примитивной базе, так как переломить дремучесть в одночасье не выйдет, на это уйдет лет пятьдесят, не меньше. Но есть вещи, которые можно и нужно менять уже прямо сейчас. И, прежде всего, речь идет о банальной, элементарной санитарии! Мыть руки перед родами и кипятить инструмент — вот с чего надо начинать.

И кому такое поручить? Тоже своего рода может быть женским занятием. Аньке? Кстати, она умна и серьезна, может и получиться из нее толк в этом деле.

Мои размышления прервал деликатный скрип двери. В покои, почтительно склонив голову, шагнул мужчина.

— Ваше Императорское Величество… — в мои покои зашел Корней Чеботарь.

Он посмотрел на сидящую за столом Кантемир и прям сглотнул слюну.

Что? Я ревную? Вот это номер!

Это было что-то иррациональное, не поддающееся логическому осмыслению, и оттого мне, человеку, привыкшему видеть мир через призму цифр, алгоритмов, таблиц и графиков, абсолютно непонятное. Мне хотелось еще немного задержаться рядом с Машей. А учитывая мою врожденную практичность, подобное чувство было любопытно еще и тем, что я эту женщину так и не удостоил полноценным мужским вниманием, хотя она и проспала всю ночь в моей постели.

Естество просто вопило, требуя исполнения древнего инстинкта. По-хорошему, мне бы прямо сейчас распрощаться с ней, чтобы она своим присутствием не будоражила мою фантазию и мое мужское начало — ныне такое болезненное и уязвимое. Но я не хотел.

Посмотрел на Машу… И даже прям чувствовал, что словно бы дракон посмотрел на золотую монетку. Мое, сука, не отдам. И… прям наслаждаюсь такими яркими эмоциями, непривычными, пусть и не сказать, что они исключительно добрые.

— Ступай, Корней, готовь выезд. Но кабы никто не знал, куда мы собрались, — сказал я.

Чеботарь кинул короткий взгляд на Машу, она сделала вид, что не заметила… сделала только вид.

Как только дверь закрылась за Корнеем я серьезно сказал:

— Понимаешь, что о том, что было, а особенно о том, чего не было, рассказывать никому не можешь. Даже своему брату. Иначе уже точно ничего и никогда не будет, — полюбовавшись красотой молодой (сравнительно со мной — так и вовсе юной) женщины, на ее, казалось, совершенно искренние эмоции и отменный аппетит, решил я, что пора затронуть и серьезные темы.

Та, что только что с таким нетерпением отправляла еду себе в рот, замерла и посмотрела мне прямо в глаза. Из них мигом выветрилась радость и то абсолютное счастье, которое там только что бушевало.

— Так вы меня использовали, Ваше Императорское Величество? Хотите, чтобы все знали, что вы вновь тот жеребец, которым вас считает весь двор? — тихо спросила она.

— И да, и нет. Мне было приятно с тобой. Но в каждой приятности я, как государь, должен видеть и выгоду. И если бы я не нашел то, чем можно было бы оправдать твое пребывание рядом со мной, учитывая, сколь я болезненный и не могу пока быть полноценным мужчиной, то… да. Я использовал тебя. Использовал для того, чтобы получить удовольствие от твоего присутствия рядом. Если такой подход к делу ты со мной разделять не готова, то это последняя ночь и последний завтрак, которые мы с тобой разделяем.

Я старался быть грубым. Опять же, это нерациональное чувство — пытаться проявить те эмоции, которых в данный момент никак не испытывал. Желание казаться сильнее, быть примером мужественности, стойкости, принципиальности…

— Не извольте беспокоиться, Ваше Императорское Величество. Буду молчать, но столь многозначительно, что все будут точно знать: ваше мужское естество вновь на службе Российской империи, — сказала она, а я искренне рассмеялся.

Как-то в своей работе и планировании задействовать подобные части своего тела я даже и не думал. А оно вон как оборачивается самое болезненное место мое тела — прямо на службе Империи состоит! Может на «уды государевы» из казны статью расхода завести?

— Позавтракай со мной! — сказал я Кантемир.

Она расплылась в абсолютно счастливой, искренней улыбке. В своей прошлой жизни я повидал немало охотниц за мужским вниманием, а точнее — за мужчиной как за тугим денежным мешком. Сколько фальши и лжи я насмотрелся среди таких женщин! Вроде бы научился безошибочно распознавать их хищную натуру.

Так что, надеюсь, чутье меня не подвело, и я не ошибся. Ну а если вдруг — как говорится, и на старуху бывает проруха — и Маша действительно сейчас искусно обманывает меня своей реакцией, то я поручу ей, помимо культуры, вплотную заняться еще и театром. Такая великая актриса всех времен и народов не должна зарывать свой талант в землю! Пусть обучает подобной филигранной игре будущих прим русской сцены.

Как сообщил мне вошедший чуть позже Алексей Бестужев, Анна отпросилась на конную прогулку с герцогом, Лиза всё еще находилась в Стрельне. Ну а наследника российского престола Петра Алексеевича и мою внучку Наталью Алексеевну прямо сейчас гонял по наукам и проверял их уровень знаний Андрей Иванович Остерман.

Так что совместного завтрака в большом семейном кругу у нас сегодня никак не получалось. Признаться, в этот раз я был этому обстоятельству только рад. Не так уж часто в моей жизни попадались женщины, с которыми хотелось разделить именно завтрак. А это, между прочим, определенный звоночек — показатель того, что всё не так просто.

Да я и решил больше не заморачиваться. Хватит искать черную кошку в темной комнате, тем более что, скорее всего, этой кошки там и нет. В конце концов, если Маша со мной не искренна, если попытается выторговать себе какие-то недозволенные преференции или полезет в государственные дела — я обязательно дам по этим шаловливым рукам. Да и просто прогоню ее к чертовой матери.

А пока — зачем отказывать себе в удовольствии?

И вот так, накинув просторный халат, который (хотя ее об этом никто и не просил) услужливо принесла горничная Грета, Маша сидела напротив и с аппетитом ела наш очень непритязательный завтрак. Он состоял из овсяной каши, тонких ломтиков отварной телятины, свежей капусты и… свежих огурцов.

Свежие огурцы в промозглом петербургском феврале — это, конечно, было очень сильно. Дело в том, что, как оказалось, в знаменитых меншиковских оранжереях в Ораниенбауме уже вовсю умели выращивать несезонные овощи. В голове тут же мелькнула хозяйственная мысль наделать по всему пригороду побольше отапливаемых теплиц, но я ее быстро отринул. Оранжереи государству нужны будут не для того, чтобы царь или вельможи могли похрустеть свежим огурчиком в зимние холода. Они нужны для куда более важного, стратегического дела — чтобы всерьез заниматься там агрономической селекцией.

И я некоторое время был занят поглощением еды. Однако, был один важнейший для империи вопрос, который не выходил из головы. В целом, решение уже было принято, но можно ведь и узнать мнение людей, которые родились, воспитывались в этом времени.

— Что посоветуешь сделать с тем, чтобы наследника моего выучить наилучшим образом? Сие задача не простая. К строгости он не приучен, учиться толком не умеет, неусидчив. Но голова светлая — может получиться хороший император, грамотный и образованный, — сказал я, меняя тему разговора.

Мария, видимо, тоже посчитала, что лучше больше эту скользкую тему не поднимать. Умная она всё-таки женщина. И это привлекает еще больше, чем ее красота. Как в народе говорят: красоту не солят, да и увядает она быстро. Всё же самое ценное, что есть в этой женщине, — ее образованность, чтобы была «своей».

Может быть, я ни с кем более не пробовал этого делать, но мне вчера ночью, перед самым сном, очень даже понравилось разговаривать с Марией Дмитриевной о сочинениях Макиавелли. А потом мы еще удивительно быстро перескочили (это, видимо, уже с моей подачи) к вопросам экономики.

Да, она и слова-то такого не знает, «экономика», но вот сами принципы экономического развития современных государств вполне себе улавливает. А когда из ее уст прозвучало: «России нужен банк для развития и руки свободные», я вообще практически поплыл, поймав себя на мысли, что, кажется, могу влюбиться в эту женщину.

Среди той необразованной темноты, которая царит вокруг… Я сейчас пытаюсь образовывать Елизавету, да и Анна не глупа и считается весьма просвещенной, но не уверен, что они дотягивают до Кантемир, для которой, по всей видимости, после нашего разлада самым главным утешением стали книги.

— Петр Алексеевич, минхерц, думаю, что обучать таких непосед нужно через игры, подвижность, чтобы он не сидел на месте. И та же латынь или многое, что заучивается из богословия — это, может, для него и лишнее… — рассуждала она.

Вот она говорит, а я смотрю на неё и думаю… Да хватит ее идеализировать. Стоит ко всему подходить практично, а не взращивать самостоятельно какие-то болевые точки, на которые потом смогут надавить мои враги.

Как-то мне один мой товарищ из прошлого, гендиректор весьма крупной и влиятельной корпорации, но влюбчивый до неприличия даже в свои почтенные года, дал совет, как не позволить опытной девочке, находящейся в активном поиске, тебя захомутать.

«А ты представь, что она сидит на унитазе и какие субстанции из нее могут выходить, — говорил он. — Сразу расхочется романтизировать и делать из девушки в своем воображении принцессу. А вот когда она будет делать то же самое, но при этом ты даже не станешь брезгливо об этом задумываться, а твое сердце еще будет кричать, чтобы ты принес ей туалетной бумаги, ибо та закончилась — вот тогда это точно твоя баба!»

Спорный, конечно, лайфхак. Но кому как. Может, кому-то в жизни и хочется пребывать в иллюзиях, а я привык жить больше умом.

— А с чего вы так на меня смотрите? — растерялась Маша, когда я, видимо, состроил слегка глуповатое выражение лица.

— Чего смотрю? Да так, представил кое-что, — сказал я.

А потом искренне рассмеялся. И мне было как-то даже наплевать на то, что я могу показаться этой женщине глуповатым, недостаточно грозным, не той несокрушимой скалой, которой много кто представляет русского императора.

— Поговори со своим братом. Если он потянет роль младшего наставника — такого, с которым Петр Алексеевич даже будет готов сбежать с уроков, но потом обязательно что-то выучит… И подконтрольного, конечно же, лично мне младшего наставника наследника русского престола… В общем, пусть готовится к собеседованию. Много о чем его спрошу и много чего потребую, — сказал я.

Реакция меня удивила. Кто иной денег попросил бы, дом, поместье, титул…

— Петр Алексеевич, Ваше Императорское Величество… Я ведь счастлива быть с вами только ради того, чтобы просто быть рядом. И не прошу ни за кого: ни за брата своего, ни за иных кого. Лишь только, может… попрошу вас оградить меня от навязчивого внимания Ивана Долгорукова. А то он уже посчитал меня своей женой, — сказала Маша.

Я не стал ничего отвечать. Что-то мне подсказывало: как только двор узнает о том, что я вернул к себе Кантемир и у меня вновь появилась фаворитка, то сразу же всякие Ваньки отвалятся от Маши сами собой. Тем более, что его отец еще не выплатил государству недостающую сумму, чтобы откупиться от казни. Да и самому Ваньке не стоило бы сейчас даже из-за угла тявкать, ибо можно и его поставить на такие деньги, собрать которые семья не сможет, даже если подключит всех своих многочисленных родственников.

Через полчаса я уже на тройке с бубенцами летел в сторону Кронштадта.