Глава 15

Петербург.

27 февраля 1725 года.

Пока ровный баритон Остермана чеканил параграфы моего указа, я погрузился в размышления. А все ли правильно? Нет, то, что реформа не навредит — точно. Вопрос у меня только о ее своевременности. Важно, чтобы я вел Россию вперед, но не так, чтобы насаждал в Отечестве нормы, правила, которые не примутся на данном этапе развития страны. Всему свое время.

Однако, я не стал выдумывать нечто сверхъестественного, нереалистичного, или не взял устройство страны из из будущего, оторванное от нынешней реальности. Хотя мое, пусть и фрагментарное, знание истории из будущего давало мне колоссальное преимущество. Я прекрасно понимал: нельзя вдруг взять и по мановению волшебной палочки ввести в России устройство из девятнадцатого или двадцатого века. Основа этой империи, ее стальной, скрепленный кровью скелет — это самодержавие. Выдерни этот стержень сейчас — и страна рухнет.

Чтобы понять, что бывает без жесткой вертикали, достаточно было посмотреть на запад. Соседняя Речь Посполитая прямо сейчас билась в агонии шляхетской вольности. Их хваленая «демократия» и право вето каждого мелкого дворянчика пожирали страну заживо, погружая ее в хаос и навсегда лишая это государственное образование малейшего шанса стать региональной империей. Я такой судьбы для России не желал.

Но старая система управления нещадно буксовала. Из истории я четко помнил: когда полыхнет пугачевский бунт — бессмысленный и беспощадный, — на поверхность всплывут чудовищные проблемы в самом фундаменте государства. Прежняя, наспех скроенная Петром Великим территориально-административная модель управления губерниями окажется неповоротливой, слепой и катастрофически устаревшей. Да, не так давно Петр поменял древние воеводства на губернии. Но это был лишь первый шаг. Теперь эта реформа будет безжалостно углублена, перекроена и структурирована.

— … учреждаются следующие генерал-губернаторства… — продолжал чеканить Остерман, перелистывая плотную бумагу.

Великая Российская Империя… Ее колоссальные просторы — наше благословение и наше проклятие. Не может русский государь знать всё и мгновенно реагировать на события в отдаленных землях. Да что там Сибирь! Даже из Москвы вестовой на загнанных лошадях, меняя почтовых на станциях и скача почти без сна и отдыха, добирается до первопрестольного Петербурга за три, а то и четыре дня!

Случись в Москве бунт или, не дай Бог, эпидемия холеры — чтобы просто послать курьера, узнать обстановку и получить ответ, неделя уйдет в пустоту. А за неделю чума или мятеж сожрут полстраны.

Конечно, в той программе технологического устройства России уже заложен проект оптического телеграфа. Но когда он случится… И это и средств потребует много и сил.

Именно поэтому я решил рубить этот узел. Этим указом я учреждал Генерал-губернаторства. Каждый такой округ объединит в себе три, а то и четыре обычные губернии. Которые дробились.

А во главе встанет генерал-губернатор — мой личный наместник, «государево око». И самое главное: я наделял их широчайшими военными и чрезвычайными полномочиями. Случись беда, им больше не нужно будет ждать неделями инструкций из столицы — они обязаны принимать жесткие, оперативные решения на месте. Давить бунты, вводить карантины, двигать войска. И за правильность действий ответит генерал-губернатор передо мной лично. Ну и инструкции каждый такой вот «наместник» получит подробные и экзамен мне сдаст.

В целом, есть идея учредить Академию управления при Императоре. Своего рода институт, где проходили бы повышение квалификации высшие сановники. Получил назначение, или стоишь в резерве кадров? Пройди обучение, сдай экзамен лично мне. И все — вперед по карьерной лестнице.

Я с гордостью слушал, как Остерман зачитывает параграфы. Четко, дотошно, — что для нынешних времен было абсолютно инновационно, — я расписал весь, как это понимал, функционал: и для генерал-губернаторов, и для простых губернаторов. Кто кому подчиняется, за какие вопросы отвечает, где кончается их власть и начинается суд императора. В моей реальности подобные реформы проведет лишь Екатерина Вторая, и они дадут мощнейший толчок развитию страны.

Конечно, оставалась главная беда — люди. Кадровый голод в России ужасен. Подобрать умных, решительных и не слишком вороватых людей на посты наместников будет чертовски сложно. Этот вопрос еще десятилетиями будет висеть тяжелой гирей на ногах любых реформ. Но дорогу осилит идущий.

— … Волею нашей учреждаю я взамен Коллегий — Министерства, где каждый министр или его товарищ, замещающий лицо начальствующее, будет нести персональную ответственность за дело, что поручено ему… — голос председателя Совета эхом отражался от сводов потолка.

Вот оно. Смертный приговор петровским коллегиям.

Понятное дело, можно было пойти по легкому пути: просто уточнить функционал существующих ведомств и потребовать от президентов Коллегий лучшего исполнения обязанностей. Но «коллегиальность» слишком часто означала коллективную безответственность, когда крайнего не найти днем с огнем.

Кроме того — признаюсь самому себе, — само слово «Министерства» было для меня столь родным, столь понятным и правильным, а старые, громоздкие «коллегии» так резали мой слух человека из будущего, что я решил рубить с плеча.

Я учреждал русское Правительство. По образцу и подобию того, как это будет работать в будущем в каждом цивилизованном государстве. Министр. И его заместитель — товарищ министра. Четкая иерархия, жесткий спрос и личная, вплоть до плахи, ответственность.

Новая машина Империи начала свой разбег. И горе тому, кто попытается сунуть палки в ее железные колеса.

В законопроекте не было ещё сказано о том, какие именно будут Министерства. Я сам до конца не понял. Но в ближайшее время утверждение последует.

Упор в проекте был сделан на то, что каждый министр будет подотчётным мне, индивидуально ответственным за направление, что с него будет спрос за всё развитие определённой отрасли точки и если он не справляется, то конечно же наступают определённые санкции, где увольнение со службы будет наиболее мягким.

Система коллегий, которую Петр Великий в свое время почти слепо скопировал со Швеции — пусть и с некоторой оглядкой на датское устройство, — была для своего времени прорывом. Это был огромнейший, титанический шаг от замшелых, путаных боярских приказов в сторону упорядочения управления нашей огромной державой. Уж точно это прогрессивнее Боярской Думы, органа по сути из дремучих Средних веков.

Вот только на практике вылезла страшная, глубинная червоточина: персональной ответственности ни за одно направление у нынешних чиновников не оказалось. Так, коллективная порука, где и в морду дать некому, если все плохо. Нет, придумать кого, чтобы размяться и использовать в виде боксерских груш, я всегда могу. Делу это только не поможет.

Я сидел во главе стола и мысленно препарировал эту гнилую систему. Сколь все запутано и насколько положение дел рождает халатность! Если с холодным умом разобраться в функционале того же президента Адмиралтейств-коллегии, то волосы встают дыбом.

Он ведь, по сути, не несет ответственности за реальное развитие флота! Он не составляет долгосрочных кораблестроительных программ, которые я мог бы рассматривать и утверждать. Он не разрабатывает стратегическое планирование, чтобы я, как император, понимал, куда вообще, к каким морям и с какими силами движется русское морское ведомство.

В нынешних реалиях президент коллегии — это своего рода надсмотрщик. Я бы даже назвал вещи своими именами: зачастую он просто «свадебный генерал». Человек, облаченный в расшитый золотом мундир, наделенный высочайшим чином, огромным жалованием и громкой должностью, но при этом ни за что конкретно не отвечающий.

Хуже того — президенты коллегий даже передо мной не отчитываются напрямую! Разве что я сам, стукнув кулаком по столу, своей личной волей — основанной не на выстроенной государственной системе, а исключительно на праве самодержавия, — затребую этот отчет.

Для общения с царем в коллегиях расплодились так называемые «специальные докладчики» — ушлые, гладкие чиновники, которые только тем и занимаются, что формулируют «правильные», прилизанные донесения. И ведь все понимали, что доклады могут быть только о хорошем, потому негативные явления умалчивались. Впрочем, это не характерная черта эпохи, это вне времени.

Это не системные аналитические доклады, на основе которых государь мог бы принимать взвешенные решения и строить стратегию империи. Это чистой воды очковтирательство. Красивая ширма, за которой скрывается казнокрадство, лень и управленческая импотенция.

— Сами Министерства, господа, я буду учреждать несколько позже, — сухо прервал я чтение Остермана, обведя тяжелым взглядом притихший Совет. — Даю вам время на размышление. Если у кого появятся дельные мысли — в письменном виде, за личной подписью и на гербовой бумаге предоставлять мне свои проекты. Я желаю видеть ваши соображения: какие именно Министерства и какие государственные направления для Российской империи нынче наиболее важны.

По лицам сановников скользнула тень растерянности. Они не приучены к такому. Они привыкли исполнять — или делать вид, что исполняют. Инициатива в этой стране всегда была наказуема. Но мне нужны были не слепые исполнители, а государственные умы.

На самом деле, та машина, что с таким надрывом создавал Петр, по сути своей уже не работала. И дело было не только в том, что чиновники на местах откровенно пренебрегали своими должностными обязанностями, хотя и этот фактор играл колоссальную роль. Просто никто, от столицы до окраин, не выполнял Генеральный регламент и устав о государственной службе, принятый еще в 1721 году.

Не будут они выполнять и ту черновую записку с новыми правилами, которую я ввел сегодня своим указом, пока она не превратится в безжалостный, работающий как гильотина механизм. Вот и думай, как выйти из этого порочного круга? Пороть всех? Если бы помогло…

Я выдержал паузу, позволив своим словам осесть в головах слушателей, и кивнул Остерману. Тот невозмутимо продолжил:

— Также в Российской империи учреждается должность Первого министра. Оный несет всю полноту ответственности за работу всех министерств, строго следит за тем, дабы неукоснительно исполнялся указ о государственной службе и устав…

Над столом повисла гробовая тишина. Я физически ощутил, как напряглись спины вельмож. Девиер едва заметно прищурился, Шафиров замер, забыв выдохнуть. Каждый из них сейчас лихорадочно прикидывал, на чью голову опустится эта корона — корона человека, второго после Бога и Императора. Самое смешное, что я сам этого еще не знал. Присматривался. Но оставлять Головкина… как вариант, но не самый перспективный.

Мог ли кто-то подумать, что этим шагом я бью по собственному самодержавию? Возможно. В узких кругах наверняка зашепчутся, что царь-де слаб, раз отдает власть в руки министра.

Но глупцы не понимают сути. То, что я сейчас делаю, — это не раздача власти. Это грамотное распределение ответственности. И, в какой-то мере, снятие этой самой повседневной, рутинной ответственности лично с меня. Мне и без того хватит дел и обязанностей — если тянуть всё самому, то времени не останется даже на то, чтобы просто лежать на кровати и спать.

А вместе с тем, фундамент самодержавия только укрепляется. Старую, как этот мир, политическую формулу «Царь хороший, а бояре плохие» никто не отменял. И Первый министр станет моим главным громоотводом. Любой возможный бунт — а этого никогда нельзя исключать, ибо пусть «бунташный век» формально и прошел, но горячих голов и пугачевщины в России всегда в избытке, — разобьется о правительство.

В крайнем случае, чтобы успокоить толпу, я всегда смогу швырнуть им голову проворовавшегося министра. И, если эксперимент окажется неудачным, всегда можно откатить всё назад, одним росчерком пера уничтожив министерства. Самодержавие тем и прекрасно, что оно абсолютно.

И да, я еще действительно не решил окончательно, какие именно министерства будут созданы в первую очередь. Но в одном я был уверен твердо: сердцем нового кабинета станет Министерство промышленности. И там обязательно, непременно будет создан особый отдел. Я посажу туда отдельного человека, помощника министра с железной хваткой, который будет курировать только одно — насильственное, безжалостное внедрение новых механизмов и машин в производство.

Я смотрел на горящие свечи, на лепнину потолка, но перед глазами у меня стояли дымящие трубы паровых машин и грохочущие станки.

Если в этой России пока нет никаких предпосылок для того, чтобы Промышленная революция зародилась и пошла снизу, от инертного купечества и ленивых мелких промышленников, привыкших жить на дармовом рабском труде крепостных…

Что ж. Значит, я буду насаждать эту революцию сверху. Огнем, мечом и императорским указом. А там — стерпится-слюбится. Колеса закрутятся, выгода потечет в карманы, и всё пойдет как по маслу. Иначе эта империя просто не выживет в грядущих веках.

— Конечно же, я отдельно выделю Министерство сельского хозяйства, — мой голос вновь нарушил тишину, заставив пламя свечей в массивных шандалах тревожно дрогнуть.

Я видел, как недоуменно переглянулись некоторые сановники. Для них земля — это просто данность, бесконечные пашни, на которых копошатся миллионы крепостных рабов, исправно поставляя хлеб и оброк. Но я-то знал цену этому хлебу. У этого нового ведомства будет колоссальное количество вопросов и задач.

Низкая урожайность, допотопные сохи, полное отсутствие селекции. Все это нужно исправлять. Впереди внедрение новых культур вроде того же картофеля, который нужно будет внедрять не уговорами, а палками. Решить этот тысячелетний земельный узел сможет только профильное, мощное ведомство. Причем во главе я поставлю не изнеженного аристократа, а руководителя волевого, принципиального и жестокого, способного вышибать дурь из помещиков и старост.

— Также хочу отдельно выделить Министерство экономики и развития, — произнес я, наблюдая, как Бестужев быстро и бесшумно делает пометки на полях своего листа.

Название для их слуха звучало дико, но суть была ясна. Это будет ведомство, которое пойдет по стопам идей старика Ивана Посошкова с его «Книгой о скудости и богатстве». Мне нужно было общее, системное понимание того, куда вообще движется наша экономика. Именно в этом министерстве будет зашит, расширен и усилен весь тот куцый, бесполезный функционал, который сейчас бездарно гниет в недрах неповоротливой Коммерц-коллегии. Мне нужны не пошлинные сборы ради сборов, мне нужно развитие рынков и мануфактур.

— Так что, господа, — я облокотился на стол и сцепил пальцы в замок, — пока что работаем по-старому. Но такоже начинаем прорабатывать новое устройство. Зарубите себе на носу: все, кого я соизволю назначить министрами, должны будут предоставить мне не челобитные о милости, а список задач и свое видение работы вверенного им министерства. И горе тому, чей прожект окажется пустой отпиской. Нужно видеть, как устройство будет через пять годов.

Моя масштабная аудиторская проверка, которую я недавно запустил, словно щуку в застоявшийся пруд, уже приносила первые, чудовищные плоды. Я не сомневался, что она затянется надолго, но даже первые сводки показали катастрофическую картину: строить какие-либо стратегические планы в нынешней России было попросту невозможно.

Здесь не было никакого видения будущего. Государственная машина жила одним днем. Никто, от мелкого подьячего до канцлера, не мог просчитать, как одно принятое сегодня решение отразится на казне, армии или торговле даже в среднесрочной перспективе — года через три. Налоги собирались вслепую, рекруты набирались хаотично, деньги тратились по мере поступления дыр в бюджете.

Именно этот управленческий хаос и стал для меня главной первопричиной того, чтобы полностью перекроить устройство Российской империи. Изменить его до основания. Наделить конкретным функционалом и, главное, железной личной ответственностью конкретных людей. Я должен был выстроить инструмент, чтобы иметь возможность — пусть не прямо сейчас, пусть через год или два, когда осядет пыль, — но начать принимать трехлетние или даже пятилетние стратегические планы развития!

Без подобного горизонта планирования, я считал, развиваться попросту невозможно. Это закон природы. Когда бегун на гаревой дорожке стартует, он всегда точно знает, где находится финишная черта и что его там ждет.

Так устроено любое успешное дело. Если ты начинаешь что-то строить — мануфактуру, флот или империю, — у тебя должна быть предельно понятная, оцифрованная и четкая цель: к чему именно ты хочешь прийти. Иначе ты просто бежишь в темноте по кругу, спотыкаясь о собственные ошибки.

Я обвел взглядом Государственный совет.

Как таковых прений или жарких споров не получилось. Вельможи были слишком оглушены масштабом надвигающейся на них бюрократической махины. Для начала эти люди должны были переварить и осознать сам факт своего нового положения. Они должны были привыкнуть к мысли, что отныне они имеют законное право советовать царю не поодиночке, не интригуя в темных коридорах Зимнего, и не в те интимные утренние часы, когда я, зевая, натягиваю порты да ботфорты.

Нет. Отныне они — система. Высший орган власти. И общаться со мной они будут не при помощи подобострастного лепета и нашептываний на ухо, а при помощи железобетонных цифр, аналитики и государственных документов.

Дав им минуту на осмысление, я сухо кашлянул, разрубая повисшую в зале тишину.

— А теперь, господа, отложите дела гражданские. Поговорим о военных преобразованиях.

Вот это должно стать серьезным камнем преткновения. Ибо реформа сложна и затрагивает многие столпы нынешней России, даже крепостничество.

От автора:

Альтернативная история. Привычная реальность дает трещину, и Вере предстоит отправится в колледж для одаренных, чтобы раскрыть тайны прошлого и настоящего https://author.today/reader/585691 ( https://vk.com/away.php?to=https%3A%2F%2Fauthor.today%2Freader%2F585691&utf=1)