Глава 17

Петербург.

27 февраля 1725 года

Забили барабаны. Две роты Преображенского полка быстро и красиво, печатая шаг, даже не смотря на то, что на снегу, хотя рядом с ними было вытоптано, выстроились в линию по три шеренги. Красавцы! Тут ни дать, ни взять. Но враги вряд ли впечатлятся красивыми усищами. Впрочем… впечатлили, стараются.

Первым испытанием была стрельба на скорость и точность. Как бы основное занятие на поле боя, ибо штыковые атаки все же вторичны по современным взглядам на войну.

Напротив строя, в шестидесяти шагах, были заранее вкопаны соломенные чучела, причем для пущей наглядности их грубо раскрасили под сине-желтые шведские мундиры. Расстояние, с которого чаще всего и происходит обмен выстрелами между противоборствующими сторонами.

Раздалась отрывистая команда офицера. Взлетели фузеи. Гвардейцы направили ружья в сторону чучел и некоторые, пусть не все, отвернулись даже.

— Бах-бах-бах! — оглушительно разрядила ружья первая шеренга.

Над полем повисло густое, едкое облако сизого порохового дыма. Солдаты тут же слаженно опустились на одно колено, выхватывая патроны и начиная лихорадочно перезаряжать оружие.

Точно так же, достаточно слитно, с грозным рыком, и на вид вполне умело произвели свои выстрелы вторая, а затем и третья шеренги. А вот после этого началась та самая серьезная заминка, ради которой мы сюда и приехали.

Когда рассеялся дым от третьего залпа, стало очевидно: первый ряд еще не успел перезарядиться. Солдаты суетились, лязгали шомполами, кто-то ронял патроны замерзшими пальцами, у кого-то заело замок.

И нет, гвардейцы не разучились стрелять. Просто здесь крылась единственная, коварная особенность сегодняшнего учения, о которой распорядился лично я. Ружья этим двум ротам выдали из арсенала непосредственно сегодня утром. Случайные фузеи. А не их личные, пристрелянные, смазанные и вылизанные мушкеты, которые за годы службы уже стали для каждого солдата словно членами семьи. Я хотел посмотреть, как солдат справится с казенным, незнакомым оружием, к которому не привыкла рука. Оказалось — скверно. Задержка была катастрофической.

Я повернулся к свите, наблюдая за их вытянувшимися лицами.

— Не находите ли, господа, — негромко, но так, чтобы услышали все, произнес я, — что этот полк, пусть он здесь представлен и только двумя ротами, был бы попросту сметен наступающим неприятелем, пока происходит эта ваша неспешная перезарядка?

Повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь лязганьем шомполов из строя.

— Нужно было сразу идти в штыковую! — резко, с вызовом ответил князь Михаил Михайлович Голицын.

Было видно, как у старого вояки ходят желваки. Он принимал всё происходящее слишком близко к сердцу, его щеки налились багровым румянцем то ли от мороза, то ли от гнева. Казалось, этот экзамен на заснеженном поле сдает не безымянный преображенец с заевшей фузеей, а лично он, фельдмаршал Голицын, перед лицом государя и перед всей Россией.

— Да, вот с этим я с тобой, фельдмаршал, полностью согласен, — примирительно кивнул я, не желая загонять его в угол. Время для штыковых атак еще придет. — Нужна скорая штыковая, причем не давая возможности и времени для противника отдать приказ о залповой стрельбе. Если вперед рванут гвардейцы, то и смутят врага и могут успеть добраться до неприятеля до того, как вторая шеренга станет стрелять.

Я выждал еще минуту. Когда большинство измотанных солдат первого ряда всё-таки загнали пули в стволы, лязгнули замками и показали изготовку к бою, я поднял руку, останавливая это мучительное зрелище.

— Пройдемте, господа. Посмотрим на результаты стрельб, — скомандовал я.

Настроение у меня было на удивление приподнятым. Да и здоровье сегодня не подводило. Я поймал себя на мысли, что пока я не думаю о своих хворях и занимаюсь делом, жизненные силы ко мне возвращаются. А желание работать только возрастало.

Спрыгнув с подножки саней на крепкий наст, я с удовольствием ощутил, как уютно ногам. Я был одет не по протоколу, зато по уму: в простые, но невероятно теплые валенки поверх толстых шерстяных носков. И сейчас, не обращая внимания на переминающихся в щегольских ботфортах и мерзнущих сановников, я весьма бодро зашагал по снежному полю в сторону расстрелянных соломенных шведов. Голицын, Миних, Остерман и остальные сенаторы, тяжело дыша, потянулись следом.

Я Государь в валенках! Это уже эксцентрично.

Сделав шагов двадцать по нетронутой целине снежного покрова, я вдруг перестал слышать за спиной хруст чужих шагов. Поняв, что свита безнадежно отстает, я остановился и обернулся.

Картина, представшая моим глазам, стоила того, чтобы приехать в эту морозную глушь. Лучшую комичную сцену не поставить ни одному режиссеру. И был бы я менее сдержанным, ржал бы громче, чем тот жеребец из конного сопровождения, что сейчас рядом со мной, охраняют.

— Ну же, господа! Отчего же вы так смущаетесь и не догоняете государя своего? — громко, с явной издевкой окликнул я барахтающихся в снегу сановников.

В огромных тяжеловесных лисьих и медвежьих шубах, подбитых толстым мехом собольих воротниках, передвигаться по зимнему полю оказалось сущим мучением. Снега здесь было, может, и не по колено — недавняя оттепель успела немного осадить наст, — но чуть выше щиколотки нога проваливалась стабильно.

А главной бедой министров была их обувь. Изящные европейские туфли, которые от парадных солдатских и офицерских башмаков отличались разве что более тонкой выделкой кожи, работой дорогого заморского мастера да богатым украшательством из серебра и золота. Фасон же был один и тот же — узкий, низкий, с щегольской медной или серебряной пряжкой и на каблуке.

И вот сейчас эти изящные туфли, под которыми скрывались лишь тонкие шелковые чулки, безжалостно утопали в снежном покрове. В скором времени вынужденная погоня за императором обернулась для высших вельмож империи чередой весьма комичных эпизодов.

Вице-канцлер Остерман, запутавшись полами неподъемной шубы, не удержал равновесия и нелепо завалился в снег. Причем рухнул он почти навзничь, рефлекторно выставив руки вперед. Тонкие запястья по самый локоть ушли в сугроб, а следом за ними Андрей Иванович прямо своим умным, лисьим лицом с размаху окунулся в белоснежный, обжигающе холодный пух.

Сухопарый и рослый Миних, как человек военного и инженерного склада, попытался подойти к проблеме рационально. Он вышагивал словно гигантская цапля: высоко, чуть ли не до самой груди задирал колени и далеко выкидывал ногу вперед, при этом комично растопырив руки в разные стороны, чтобы поймать баланс на скользком насте. Под снегом все же было скользкая корка.

И лишь князь Голицын по-настоящему удивил. Он резко выделялся из этой толпы нелепо семенящих и падающих людей. Сцепив зубы, не обращая внимания на набившийся в туфли снег, фельдмаршал упрямо пер вперед, как ледокол, почти не отставая от меня. Старая армейская закваска давала о себе знать.

Я стоял, опираясь на трость, и ждал. Уверен, что пока эта процессия, пыхтя и отплевываясь от снега, добрела до расстрелянных мишеней, я мысленно получил в свой адрес не один десяток самых изощренных проклятий. Или государя боятся хаить даже в уме?

Когда запыхавшиеся, раскрасневшиеся и злые сановники наконец сгрудились вокруг меня, я позволил паузе затянуться, чтобы они могли отдышаться и прочувствовать замерзающие ступни.

— Господа, — заговорил я ровным, уже лишенным всякой иронии тоном, — смею заметить, что наши с вами солдаты обуты ровно в такие же башмаки, что и вы. Разве что кожа погрубее, да вместо шелковых чулок — суконные обмотки. Им точно так же, до кровавых мозолей и обморожений, приходится месить этот снежный покров. А ведь зима — не повод отменять войну. Мы должны быть готовы воевать в любых условиях.

Я обвел взглядом посиневшие лица своих министров.

— А теперь представьте, что вместо снега под ногами — осенняя распутица. Грязь по колено. Разве в этих туфлях станет сильно легче? Если по размокшей дороге пройдет авангард с обозами, во что превратится этот тракт для основных сил? И уж тем более для арьергарда? Люди будут оставлять башмаки в грязи, натирать ноги до кости, отставать и падать.

Я подошел вплотную к продырявленному пулями соломенному чучелу, похлопал его по плечу.

— То же самое касается и самого сражения. Если по полю пройдет неприятельская конница, да хотя бы и наша собственная, взобьет землю копытами в кашу — пехоте в таких башмаках выстроиться в ровную линию и удержать строй будет физически невозможно. Они будут скользить, падать и подставляться под штыки!

Я специально затеял эту жестокую, наглядную демонстрацию. Я физически ощущал, что сейчас, когда у них самих нестерпимо ломит от холода пальцы ног, мои слова имеют тысячекратно больший вес, чем если бы я распинался об этом в теплом, освещенном тысячами свечей Тронном зале Зимнего дворца.

— Держи голову в холоде, а ноги — всегда в тепле! — жестко отчеканил я. — Запомните это, господа. Большинство болезней в армии идет от ног. И я сейчас говорю не только о банальной простуде. Я говорю о гангрене! После обморожений она не просто вероятна — она косит людей сотнями. У меня на столе лежат сводки: наши санитарные невозвратные потери, списываемые на обморожения и гниение ног только по недосмотру и скудоумию интендантов, порой сопоставимы с потерями от вражеского огня! Нам нужна зимняя, суровая обувка. Такая, чтобы мне плевать было, насколько не по-европейски и не парадно выглядят в ней бойцы. Мне жизненно важно, чтобы ноги у моего солдата были в тепле!

Конечно, глубоко внутри себя я прекрасно осознавал некоторое лукавство своей речи. Справедливости ради, я не мог сказать, что кроме башмаков в армии ничего нет. У тех же гвардейцев имелись тяжелые, высокие сапоги с широкими раструбами.

Но именно здесь и крылась бюрократическая загвоздка, настоящая диверсия против здравого смысла. По уставу — впрочем, не так давно завизированному мной же — в этих теплых сапогах с раструбами разрешалось ходить исключительно в дальних походах или стоять в ночных караулах. Во всё же остальное время, будь то строевые смотры, повседневная гарнизонная служба или лагерный быт, солдату предписывалось носить те самые проклятые легкие башмаки с медной пряжкой. И эту самоубийственную дурь, въевшуюся в армейские регламенты ради красивого шага на плацу, нужно было выжигать каленым железом. И прямо сейчас.

Ведь если рассуждать здраво: разве обычные, не утепленные кожаные сапоги являются хорошей обувью для нашей суровой зимы? Тоже нет. Кожа стынет на морозе, превращаясь в колодки. Сколько ты туда ни напихай сукна да портянок — всё едино, особого тепла не добьешься, только ногу сдавишь так, что кровь перестанет циркулировать.

А шить для всей армии специальные сапоги с притороченным мехом, да еще и обитые пушниной изнутри — это, на мой прагматичный взгляд, непозволительная роскошь, способная пустить казну по ветру. К чему эти траты, когда на Руси испокон веков существуют дешевые, невероятно теплые и практичные заменители из валяной шерсти?

За этими мыслями мы наконец-то подошли к расстрелянным мишеням.

Я остановился перед соломенным строем, опираясь на трость. Даже не знаю, расстраиваться мне сейчас или радоваться. Ситуация была, прямо скажем, не ужасающая, но в целом… весьма удручающая.

— И что же мы имеем в сухом остатке, господа? — я обернулся к свите, указывая тростью на продырявленные чучела. — Посмотрите внимательно. В плотном построении несколько соломенных «шведов» получили по две, а то и по три пули в грудь. Иные и вовсе нетронутые. О чем это говорит? А о том, что наши хваленые гвардейцы совершенно не умеют распределять цели по фронту! Зато иные мишени не получили ни единого повреждения, стоят целехонькие. Есть и такие, которые пуля зацепила лишь вскользь — порвала солому, но в реальном бою такой скользящий удар врага не остановит, лишь разозлит.

Я прошелся вдоль линии, вглядываясь в черные пороховые подпалины на сене.

— По итогу мы видим, что, сделав три слаженных залпа и потратив уйму казенного пороха, свинца, солдаты выбили бы из строя едва ли десятую часть наступающего неприятеля. А теперь добавьте к этой арифметике взаправнишний бой. Представьте, что на солдат скачет конница или идет стена штыков. Каждый боец будет трястись от животного страха, руки задрожат, глаза застелет пороховым дымом. Процент попаданий упадет в разы! При такой огневой подготовке выходит, что поражение вражеской пехоты становится не результатом выучки русского солдата, а лишь следствием слепой случая. Улыбкой воинской Фортуны!

И ведь это была горькая правда. Тот же Матюшкин, человек опытный, неоднократно докладывал мне в приватных беседах: более-менее сносно наша пехота могла отрабатывать огнем лишь по очень плотному строю, да и то — по не самому дисциплинированному, восточному противнику.

А что касается славной Полтавской баталии… Ну да, там мы выиграли, спору нет. Но победу там принесла уж точно не снайперская стрельба инфантерии. Полтаву мы вытянули за счет того, что русская линия банально была длиннее шведской и охватывала ее фланги.

Еще и за счет того, что конница ударила вовремя и мощно. Редутов, которые стояли героически, об которые шведы в кровь разбили лоб, потеряв драгоценное время и силы. И артиллерия, опять же, отработала тогда на славу, выкашивая ряды каролинцев картечью. Но никак не ружейный огонь линейной пехоты.

— А нынче посмотрим, как солдаты справятся с тем, что пойдут в штыковую атаку, — резюмировал я, отбрасывая исторические размышления.

Я тут же махнул рукой стоявшему поодаль офицеру, чтобы представление продолжалось. Подходить к мишеням во время штыковой мы, разумеется, не собирались, поэтому вся наша процессия неспешно развернулась и зашагала обратно, к специально оборудованному наблюдательному пункту.

Там уже суетились денщики. Были расставлены походные столы. На одном из них призывно дымился пузатый, какой-то неуклюжий прадедушка нынешних самоваров — конструкция была настолько странной и громоздкой, что во мне тут же проснулся зуд инженера-модернизатора. Рядом лежала свежая выпечка, прикрытая сукном от мороза, и стояли кувшины с подогретым вином со специями. Так, для согрева министров. Сам я к этому напитку сейчас не притрагивался — не по мою больную душу было это пойло.

Тем временем на поле забили барабаны. Роты пошли в штыковую.

Сказать, что атака была проведена из рук вон плохо — значило бы соврать. Но для меня, с моей оптикой, это было показательно ниже того среднего уровня, который я держал в голове. И ведь мы сейчас смотрели не на рекрутов, а на гвардейский Преображенский полк!

— Выход в штыковую обернулся катастрофой прямо на старте, — вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, начал чеканить я, глядя, как серая масса солдат бежит по снегу. — Солдаты совершенно не чувствуют локтя ближнего своего! А это значит, что базовая строевая подготовка у них хромает на обе ноги. После собственных же выстрелов, оказавшись в густом задымлении от пороховых выхлопов, они попросту растерялись. Линия сломалась. Вместо единого, монолитного строя, который должен надвигаться на врага как неумолимая стальная стена со штыками, вперед побежала куча. Неорганизованная толпа с ружьями наперевес.

Будущие министры, а пока члены Государственного Совета молчали, потягивая горячее вино и опасливо косясь на мой потемневший профиль.

Конечно, кто-то из них мог бы подумать, что я придираюсь. Что я требую невозможного. Можно было бы списать это на то, что я — человек из далекого двадцать первого века, начитавшийся умных книжек и насмотревшийся красивого кино, а потому многого не понимаю в реалиях восемнадцатого столетия. По-хорошему, мне бы стоило замолчать и дать слово тому же старому вояке Голицыну.

Но правда заключалась в другом. Я смотрел на поле боя не только холодным разумом человека из будущего. Я пользовался остатками памяти самого Петра Великого.

Да, порой сознание покойного императора словно бы окукливалось, отказываясь выдавать мне нужные пароли, явки или имена вельмож. Но когда дело касалось армии, флота, ремесла или вот таких полевых учений, в моей голове разворачивался настоящий театр. Сейчас, глядя на бегущих преображенцев, я чувствовал, как внутри меня происходит жаркий спор.

Диалог. Дискуссия двух эпох. Мой современный перфекционизм схлестнулся с тяжелым, выстраданным в крови опытом Петра Алексеевича. И, что самое удивительное, в оценке этой бездарной штыковой атаки оба моих «я» были абсолютно, категорически согласны друг с другом. Это была не армия. Это был сырой материал, который мне еще только предстояло вылепить заново.

Так что слова, которые сейчас срывались с моих губ, были не просто раздражением дилетанта. Это был кристаллизованный итог моих внутренних споров и противоречий, сплав опыта двух совершенно разных эпох.

— Атака, господа, возможно, и должна начинаться с выстрела, но сама она обязана быть яростной и скоротечной! Пуля — дура, штык — молодец! Вот так мы и должны с вами воевать! — я сам не заметил, как выдал эту знаменитую формулу из будущего, распаляясь, выдавая эмоцию и переходя чуть ли не на крик. Мой голос разносился над заснеженным полем, заставляя министров зябко вжимать головы в плечи. — Стрелять солдата нужно учить нещадно. А ходить в штыковую атаку строем нужно выучивать так же, как кавалерию учат держать строй на галопе! Чтобы каждый солдат плечо своего соратника чувствовал, чтобы линия не рассыпалась в толпу! И чтобы этот стальной еж шел на врага крайне быстро, не давая неприятелю ни единой возможности произвести хладнокровный второй залп!

Получится ли еще когда вот так всем наглядно показать, чего именно я хочу и от военной реформы и от людей, которые ее будут осуществлять? Так что спектакль продолжался, не все заготовки были показаны, не все сцены сыграны.