Глава 12

Петербург. Малый зал Зимнего дворца.

21 марта 1725 года

Для императора приходить последним — это нормально. Тем более, я сознательно даю возможность членам своей «команды» пообщаться друг с другом и кулуарно обсудить вопросы без моего давящего присутствия.

Должны же они уметь коммуницировать между собой! Более того, я прямо настаивал на этом. На самом деле на государя свалено столько текучки, что вникать в каждую мелкую проблему физически невозможно. Ну да на то они и будущие министры, чтобы разгребать по своим направлениям все завалы.

Указ об учреждении министерств я подпишу в течение недели. И вот тогда они сами решать станут все вопросы, возникающие по их профильным направлениям, а не бегали ко мне согласовывать каждую бумажку. И для этих решений без обращений и взаимовыручки, нельзя. Будет команда — будет результат!

— Господа, к делу! На повестке дня первым вопросом — внешния сношения. Меня беспокоит зело южное направление, — жестко бросил я на ходу, ещё не успев сесть и лишь мельком окинув взглядом присутствующих, вытянувшихся по стойке смирно у длинного стола.

Я тяжело опустился в своё удобное кресло с высокой спинкой и мягкими подлокотниками. Специально заказал сделать такое, чтобы было комфортно сидеть в нём часами, а при нужде — и вздремнуть. Правда, последнего допускать категорически нельзя.

Как в народе говорят? Рыба гниёт с головы. Если император начнёт давать слабину, клевать носом и недорабатывать — это сразу считают все подчинённые. И тогда возможности схалтурить начнут искать даже самые ответственные люди. Вернее, они очень быстро станут безответственными.

— Андрей Иванович, кто у нас есть в Крымском ханстве? — обратился я к Остерману. — Откуда сведения приходят, что там случается и какие настроения.

Выслушав невнятное бормотание вице-канцлера, я перевёл тяжелый царственный взор на генерал-полицмейстера Девиера:

— Это и тебя касается, Антон Мануилович. Зарубите себе на носу: в каждой сопредельной стране у нас должны быть свои разведчики. И попрошу не путать со шпионами! Шпион — это вражеский лазутчик. А наши люди за кордоном — это честные, верноподданные русского императора разведчики. И работать они должны безупречно. Есть кто в Крыму?

Пауза затягивалась. По существу моего вопроса не мог ответить ни новоявленный глава Тайной канцелярии Антон Девиер, ни недавно назначенный канцлером Российской империи Андрей Иванович Остерман.

Я перевел тяжелый взгляд на Шафирова.

— Ты долго был в турецком плену. Обзавёлся ли там какими-нибудь связями, которые теперь помогут России? — спросил я его напрямую.

При этом мне уже было предельно ясно, что никаких агентов в Крымском ханстве у нас нет. Вот насколько же очевидна недоработка!

— Разве некому дать серебро за то, что станет рассказывать о происходящем в ханстве? Или не нужно нам знать, кто из беев против хана. Да в Крыму уже должна была быть русская партия! — почти кричал я. — Исправить все и быстро. Денег не жалеть, но и попусту раскидываться ими не позволяю!

Молчали. Почувствовали, видимо, все присутствующие, что еще немного, буквально чуть-чуть и может прийти Гнев. Вот тогда и заседание Государственного Совета закончится, считай, что и не начавшись, а процесс получения синяков, как бы не переломов, начнется.

Крым… почему-то свербит, беспокоит именно это южное направление. И желание понять, как действовать на юго-западе России сейчас перевешивало тягу начать раздачу тумаков.

К сожалению, знать точную историю мне не суждено — она творится прямо здесь и сейчас, меняясь от моих шагов. Но какие-то глобальные события, которые лежат на поверхности и которые можно предугадать, используя обычную логику и самую малость моего скудного послезнания, настойчиво говорят мне: в ближайшее время нас обязательно попробуют на зуб.

Моя гиперактивность в Петербурге не может остаться без внимания всех внешних интересантов. Одни только громкие аресты, отстранение Екатерины и внезапная опала всесильного Меншикова привлекут внимание всех ключевых игроков на мировой арене. По крайней мере, тех, кто находится на запад и на юг от российских рубежей. Китаю, наверное пока все происходящее в Петербурге «до Конфуция».

Что же касается Крымского ханства, то я точно помню: в это время не проходило ни одного года, чтобы они не совершали опустошительных набегов на наши окраины. А порой и по два в год. И эта проблема была очень существенной, сильно отвлекающая, принижающая влияние России на европейской арене. Да и людей, ресурсы, увозились.

— Ваше императорское величество… — немного подумав, осторожно начал Шафиров. — Нужно понимать их восточную особенность. Я её хорошо изучил. И посему могу ручаться: если бы у нас были выделены на то деньги, то все нужные сведения, касающиеся замыслов против России, уже лежали бы у нас на столе. В Турции всё решают деньги. Знания, даже самые тайные и важныя, там легко покупаются. Коли знать продавца.

— Ну прямо как в России, — не удержался я от сарказма.

Чиновники дружно потупили взоры. Явно приняли моё замечание на свой счёт.

— Узнаю, кто хоть кому-то рассказывает о состоянии дел в государстве! — резко повысил я голос. — О том, какие корабли мы собираемся закладывать, какие фрегаты дали течь, где не хватает толковых офицеров или в каком полку непорядок — всё это теперь под строжайшим запретом! Это всё наше, внутреннее, с чем мы должны разбираться сами за закрытыми дверями. Ни за какие деньги нельзя выносить это наружу, иначе лишитесь всего! И чинов, и голов!

Я обвел присутствующих поистине грозным, я бы даже сказал, тигриным взглядом. Продавливал волю людей. Но старался, чтобы не уничтожить их. Особо покорные и безынициативные исполнители мне не нужны. Всего должно быть в меру: и подчинения, и свободы действий.

Да, мне самому не дано увидеть со стороны, как именно я смотрю на людей. Но я прекрасно вижу их реакцию: я прямо физически чувствую, как эти матерые вельможи съёживаются под моим напором. В такие моменты мне приходится силой воли бороться с тем пьянящим чувством всемогущества и абсолютного величия, которое просыпается где-то в глубине души. Кажется, испытание абсолютной властью я пока прохожу успешно, но, видит бог, это одно из самых тяжёлых испытаний, которые мне вообще выпадали в обеих жизнях.

— Значит так, Шафиров. Ты лично отправишься в Крымское ханство, — жестко подытожил я. — Придумайте по линии Коллегии иностранных дел благовидный дипломатический предлог, зачем нам туда надо отправить посольство. И если даже напрямую никто из приближённых нового крымского хана тебе не проболтается о том, готовится ли в ближайшее время набег на русские земли, то ты всё оценишь опытным взглядом. А для военной оценки возьмёшь с собой толковых офицеров. Например, могу порекомендовать Василия Суворова. Вместе вы поймёте, что именно замышляют крымские татары, по ряду косвенных признаков подготовки войска. О них мы с тобой предметно поговорим чуть позже. Ну и наладить сеть агентов, в смысле, разведки.

Да, я не хотел отправлять Шафирова из Петербурга. Я могу, конечно, ошибаться — как и всякий человек. Но внутреннее чутьё подсказывало мне, что этот сановник был весьма недооценён Петром Великим, чьё уже не такое уж и болезненное тело я нынче занимаю.

Возможно, чуть позже Шафиров стал бы даже куда более значимой фигурой, чем Остерман. Но его долгое пребывание, по сути, в заложниках у османского султана сильно ослабило внимание и интерес прежнего императора к персоне этого обрусевшего еврея.

Вот только я сейчас не вижу ни одного человека, который действительно знал бы Османскую империю лучше, чем Шафиров. Более того, насколько я понимаю, он общался даже с тем великим визирем, который сейчас у власти. Он лично видел того татарского хана, который сейчас вошел в силу, а до этого то и дело пропадал в Константинополе, безуспешно ожидая аудиенции у султана.

— Канцлер, твои выводы по Крыму? — потребовал я от Остермана.

Агентуры в самом Бахчисарае у нас не было, но худо-бедно аналитику было чем подкрепить: хотя бы опытом прошлых лет и теми слухами, которыми полнится Дикое поле, до сих пор разделяющее Крымское ханство и русские земли. Это огромное степное пространство настолько соблазнительно, так и просится стать окончательно русским, что я готов за него сражаться.

— Новому хану, из того, что все знают… — начал свой доклад Остерман.

Говорил он без бумажки. И это, признаться, меня подкупало. Знание вопроса и глубина понимания — то, что необходимо каждому высшему чиновнику. А прочитать по бумажке доклад, составленный каким-нибудь второстепенным дьяком или коллежским асессором, я могу и самостоятельно.

Между тем, Остерман продолжал:

— Ваше величество, вы не без причин начали беспокоиться о Крымском ханстве. И, признаться, в последний год или даже больше мы упустили из виду дела в отношении этого сухопутного пиратского логова. Всё говорит о том, что новоявленный крымский хан Менгли-Гирей будет просто вынужден совершить масштабный набег на русские земли. С одной стороны, ему деваться некуда: необходимо перенаправить помыслы знати — татарской и ногайской — в сторону большой добычи, чтобы они не мутили воду внутри самого ханства. С другой стороны, я уверен, что турецкий султан Ахмед III…

Тут Остерман замялся и посмотрел на меня, словно бы выпрашивая разрешение на дальнейшую, видимо, не самую приятную реплику.

Я разрешающе махнул рукой. Если не говорить правду на Государственном совете, то на кой ляд он вообще тогда нужен? Похоже, я из тех правителей, кто готов воспринимать даже самую горькую истину, а порой и сознательно сгущать краски, чтобы мотивировать себя и других на активные, упреждающие действия.

— И если при дворе самого крымского хана у нас нет людей, — кивнув, продолжил Остерман, — то о том, что говорит султан, не всегда, но мне доносят. А ещё, ваше величество, я попросил бы вас указать господину Головкину, чтобы он и впредь предоставлял мне все те тайные данные, которые по старой памяти до сих пор стекаются к нему лично! Нынче я перехватил, но не ведаю, сколь много ранее сведений дошли до него, но не до меня.

— А меня об этом нечего просить! — жестко отрезал я. — Если я поставил тебя министром, то ты должен сам решать такие вопросы! Если Павел… — я посмотрел в сторону генерал-прокурора Ягужинского, который сегодня выглядел не лучшим образом опохмелённым. — Если Павел Иванович найдёт основания для того, чтобы обвинить Головкина в измене или в том, что он препятствует делам государственным утаиванием сведений, тогда пусть действуют прокуратура и Тайная канцелярия!

Я смерил канцлера тяжелым взглядом:

— И ты должен этот вопрос решать напрямую с ними! Учитесь работать между собой. Я, со своей стороны, даю санкцию: позволяю вести расследование в отношении бывшего канцлера Головкина, если он смеет скрывать информацию от действующего главы ведомства. Продолжай доклад.

Можно было подумать, что бывший канцлер Головкин — между прочим, мой старый соратник и один из тех людей, к кому Пётр Великий был привязан и считал себя лично обязанным, — начал целенаправленную кампанию по саботажу. Он словно нарочно вставлял палки в колёса работе дипломатического и ещё не до конца оформившегося, но уже имеющего чёткие задачи разведывательного ведомства.

Я медленно отбил пальцами дробь по резному подлокотнику кресла. Нет, тут крылось иное. Как я ни копался в мыслях старого интригана, вывод напрашивался один: Головкин не плёл хитрых заговоров, он банально мстил. Вёл себя, как выражаются в моем времени, как обычная «обиженка». Логика его была по-детски мстительной: «Ах, вы считаете, что можете справиться без меня? Ну так барахтайтесь сами! А я все свои наработанные годами тайные связи и ниточки внешней политики спрячу так, что не найдете».

Я тяжело оперся обеими руками о столешницу и подался вперёд, нависая над столом.

— Ещё раз повторю для всех присутствующих, — мой голос гулко разнёсся под высокими сводами малого зала. — Мне нужны точные сведения из Крымского ханства. Мы должны знать наверняка, куда именно они нанесут удар!

В повисшей тишине я заметил движение сбоку. Военный министр, фельдмаршал Михаил Михайлович Голицын, как-то уж слишком активно заёрзал на своём стуле. Под его телом жалобно скрипнуло дерево.

— Михаил Михайлович, ты хочешь что-то сказать? — я повернул к нему голову, впиваясь взглядом в его обветренное лицо.

Голицын откашлялся, расправил широкие плечи в тяжелом мундире и уверенно посмотрел мне прямо в глаза.

— Ваше императорское величество, так там, если по уму судить, кроме как на Бахмут особо и некуда идти, — рокочущим басом доложил фельдмаршал. — Только через Бахмут татарам можно прорваться в донские земли, а уж оттуда — развернуться и пойти грабить все сёла южнее Тулы. Да, еще через Изюм… Далеко. По Дону не пойдут, много топи и лишь к концу лета проход будет.

Естественно, я тут же потребовал объяснить, почему он в этом так безоговорочно уверен. И Голицын, признаться, меня немало порадовал. В его ответе чувствовалась не паркетная выучка, а глубокое, выстраданное понимание военной обстановки и превосходное знание географии театра военных действий. Географию знает, да и специфику поведения степных войск.

— Извольте видеть, государь, — фельдмаршал принялся чертить толстым узловатым пальцем воображаемую карту прямо по полированной столешнице. — Южнее Изюма, несмотря на то, что земли там на диво благодатные — палку в землю всунь, так она по весне прорастёт, — почитай, никто и не селится. Жить там страшно. Да и возле Засечной черты, о коей я вашему величеству уже докладывал, что её давно пора бы камнем да деревом обновлять (да в казне на то звонкой монеты нет), крестьянских душ кот наплакал. Кого там грабить?

Голицын перевёл дух и ткнул пальцем в другую точку невидимой карты:

— А вот южнее Тулы, по самой границе земель Войска Донского, народ стал расселяться густо. Частью там оседает немало беглых мужиков, кои не смогли прорваться через наши заслоны к донским казакам. А крымскому хану возвращаться без добычи — сиречь без живого полона — никак нельзя. Свои же мурзы засмеют и свергнут. С Бахмута он что-то возьмет, но ему нужны люди, много людей! Изюм укреплён зело крепко, зубы обломают. На Харьков идти — слишком много сил надобно положить, да и опасно: тогда наш фланговый удар со стороны Киева может махом отрезать их от переправ и запереть в степи… Ну и Курск там не далече, засечная черта зело злая для степняков.

Я молча кивнул, анализируя услышанное. Логично. Очень логично. Кроме того, моя память подсказывала, что неподалеку от Бахмута у потенциального врага всё ещё имеется несколько небольших крепостей — то ли татарских, то ли уже турецких. Там же неподалеку находится и Азов, но он пока что представляет собой — если верить тем кипам военных докладов, что я успел изучить — лишь жалкую, блёклую тень самого себя времен моих прежних походов.

А еще, не так чтобы в историческом плане давно, именно за Бахмут шли споры между мной и казаками, которых возглавлял бахмутский сотник Кондратий Булавин. Тот самый, которых должен кого-то «хватать». Разруха в тех местах сейчас еще могла бы оставаться. Часть черты засечной восстанием была срыта.

«Турецкий гамбит», — внезапно всплыла в голове из прошлой жизни устойчивая, книжная фраза.

Я криво усмехнулся своим мыслям. Почему-то именно гамбит, причем не турецкий, а исключительно крымский, я и собирался сейчас разыграть. Пожертвовать малым, чтобы захватить инициативу и выиграть партию.

Я резко стер улыбку с лица и обвёл Государственный совет потемневшим, тяжелым взором. Атмосфера в зале мгновенно сгустилась.

— То, что я вам сейчас скажу, должно остаться здесь. Глубочайшей тайной! — я понизил голос до угрожающего, скрежещущего полушепота, вглядываясь в лица министров. — Если хоть одна собака где-то проболтается в пьяном угаре или бабе своей в постели… И уж тем паче, если об этом узнает враг — кара обрушится на вас неимоверная. На кол сажать буду! А до того, как на кол посадить — шкуру лично с живых снимать буду, лоскутами…

Я выдержал театральную паузу, ожидая увидеть бледность и испарину на лицах сидящих передо мной сановников. И к своему глубокому разочарованию, не заметил в их глазах особого страха. Эти люди, выжившие в мясорубке петровских реформ, привыкли к пыткам, казням и рваным ноздрям. Обычной словесной угрозой, пусть даже самой кровавой, пронять этих матерых волков было уже невозможно.

Может быть, мои слова обесценились? Тогда нужно срочно показывать кровожадные зубы. Хотя, постойте, я ведь совсем недавно их показал! Правда, тот бедолага, на котором я эти зубы продемонстрировал, подтвердить этого уже не сможет ввиду того, что был, по сути, растерзан. Это я про епископа Ростовского и его приспешника попа Иону.

Откинувшись на спинку кресла, я внимательно вгляделся в лица своих министров. Хотелось бы надеяться, что эти тертые жизнью люди не испугались моих страшных угроз лишь по одной простой причине: они изначально не собираются никому сдавать информацию о том, какие решения принимаются здесь, в закрытом зале Петербурга, за тысячи верст на север от Бахмута и Крыма.

Я выдержал паузу, позволив тишине стать почти осязаемой, и негромко, но веско произнес:

— Нам нужно сдать Бахмут.