Глава 13

Петербург.

23 марта 1725 года.

После таких моих заявлений, что нам нужно сдать некоторые территории, чтобы выиграть инициативу установилась немая сцена. Сам факт признания в подобном… Наверняка думают, что если бы кто из присутствующих на Государственном совете произнес мои слова, то тут же в опалу отправился. Но сказал я…

Если бы в этот момент в зале упала булавка, её звон показался бы пушечным выстрелом. Я с удовольствием наблюдал, как вытягиваются лица министров. Голицын даже рот приоткрыл от изумления. Все замерли, с нетерпением ожидая продолжения. Естественно, никто из них не поверил, что я, в чьем теле сейчас находится дух Петра, вот так просто хочу отдать русскую крепость, не получив взамен ничего.

— Татары должны увязнуть, а потом пройти дальше, — начал я чеканить слова, рисуя в воздухе невидимую диспозицию. — Мы должны встретить их свежими силами уже на подступах к мирным деревням. И в то же самое время наши союзные калмыки и летучие отряды конных казаков должны незаметно выйти в Дикое поле и захлопнуть ловушку за спинами татар!

— Но с чем? Азов не наш, там не подступить. По Днепру так же, там мелкие крепости то ли крымские, то ли турецкие. Еще и безводные степи…

— Вот и думайте. С меня стратегия, с вас согласованная со мной тактика. Свои соображения я изложу после ваших. Или зачем вы мне нужны? — сказал я.

Молчат. Пусть подумают. Время течет тут плавно, оно еще есть, но только если уже готовится к войне. Я начал подготовку.

— Добре… слушайте, о чем вы должны мыслить и уже через два дня каждый, не только князь Голицын, но и Миних, по военной части, Остерман по своему направлению — дипломатии. По деньгам… Каждый должен предоставить мне соображения, что он сделает на пользу войны… Каждый…

А после я вкратце высказал общий план действий. Но, по всей видимости, всем присутствующим — и особенно тем, кто имел прямое отношение к военным делам — нужно будет позже, над картами, досконально и подробно объяснять всю стратегическую задумку.

— Ваше императорское величество желает устроить западню для татарской орды? — вдруг раздался голос с заметным немецким акцентом. — Скормить им легкий успех в начале, заманить вглубь, а после стать непреодолимой преградой для их возвращения?

Первым мою мысль уловил генерал-майор и генерал-губернатор Петербурга Христофор Антонович Миних. В его умных, цепких глазах зажегся азарт инженера, увидевшего изящный чертеж сложного механизма.

Глядя на него, я даже на какое-то мгновение подумал: а не правильнее ли было бы назначить именно его командующим этой южной операцией? Но быстро отбросил эту мысль. Выдающиеся организаторские способности и системное мышление этого инженера пока что перевешивали в моей голове его возможную значимость в чисто полевых военных делах. Он нужен мне здесь, на строительстве государства.

— Именно так, Христофор Антонович, — утвердительно кивнул я. — А ещё прямо сейчас нужно тайно отправлять к Бахмуту больше пушек и пороха. Сдать — не значит отдать даром! Взятие этого городка должно стать для татар кровавой мясорубкой. Они должны оставить там свои лучшие силы. Правильно ли я понимаю, что среди татар почти нет тех, кто умеет грамотно обращаться с артиллерией и вести правильную осаду?

Да, это действительно было так. И, признаться, я искренне не понимал крымцев: почему они до сих пор не создают современные регулярные подразделения в своей архаичной армии? Конечно, Крымское ханство всё ещё является своего рода огромным сухопутным оплотом, больше похожим на пиратское логово.

Но всё равно, это полноценное государство, которое имеет свою закрепленную территорию, свои каменные города. Это не кочующая орда, за которой надо гоняться по всей степи и для которой нет понимания «дома». А потому у них давно должны были появиться воинские подразделения, способные стационарно оборонять ханство.

Видимо, крымский хан живет в каких-то своих устаревших реалиях, самонадеянно предполагая, что фундаментально его государству ничего не угрожает. Мол, всегда можно укрыться за могучими крепостными укреплениями Перекопа, а если припечет и потребуется глухая оборона — на помощь придут турки-янычары. Что ж, мы сыграем на их отсталости.

— К деталям этого вопроса мы ещё вернемся на военном совете, — жестко подытожил я. — Но вы уже сейчас начинайте думать. В самое ближайшее время тайно отправляйте доверенных людей к калмыцким тайшам и донским атаманам, начинайте исподволь формировать мобильную армию. Нужно поднять все Запорожье и даже худых гайдуков. Я оплачу им всем жалование на год, если участвовать будут, ну или долю с добычи дам. А кто не пойдет за нами… Тот нам недруг и пусть готовится…

Я резко хлопнул ладонью по столу, словно отрубая военную тему, и совершенно будничным тоном произнес:

— А сейчас мы перейдем к мирным делам. К утверждению плана дальнейшего каменного строительства Санкт-Петербурга. Генерал-губернатор Миних, ваш доклад!

Пока Миних с легкой заминкой — от такого резкого скачка мыслей государя — поднимался со своего места и разворачивал свитки, я позволил себе короткое внутреннее размышление.

Но чтобы не говорил Миних, мысли все равно уходили в сторону войны. Не отпускало меня. Словно бы тот самый главный мой экзамен предстоит пройти на профпригодность. Я знал о войне не понаслышке. Но… Тут, когда от моих действий зависят жизни тысяч, само существование государства…

Мой план красив на словах, но современная армия России, несмотря на все петровские реформы, всё ещё остается тяжеловесным и неповоротливым механизмом. Это не единый, отлаженный монолит.

Совершенно не отработаны вопросы быстрой коммуникации и тактического взаимодействия между разными родами войск. Скорее наоборот: при формировании экспедиционной армии происходит механическое соединение отдельных полков, которые между собой до этого, как правило, никогда не взаимодействовали в боевых условиях. Происходит просто грубое насыщение войск людьми, лошадьми и оружием. И заставить эту махину работать слаженно, как единый капкан — будет ой как непросто.

По сути, в нашей армии пока нет даже такого элементарного понятия, как чёткое деление на бригады или дивизии. Каждый полк — это отдельная, самодостаточная единица, зачастую вообще не имеющая боевой связки с соседним полком. А это катастрофически усложняло управляемость большими массами солдат и офицеров на поле боя.

Поэтому нам жизненно необходимы масштабные учения. Маневры, где будет отрабатываться взаимодействие уже не на полковом, а на дивизионном и даже корпусном уровне. Я даже не представляю, как вообще можно адекватно управлять войсками в пылу сражения, когда каждый полковник мнит себя отдельным, чуть ли не самостоятельным полководцем, неохотно подчиняющимся приказам сверху.

Эту ситуацию мы будем ломать через колено и исправлять. В идеале, конечно, следовало бы добиться масштабируемого увеличения армии, как это было сделано в моей иной реальности (только уже при советской власти).

Хотя, если порыться в памяти, из истории вспоминается, что Барклай-де-Толли перед самым началом Отечественной войны с Наполеоном предлагал нечто подобное для русской армии. Смысл заключался в том, что при необходимости, в военное время, кадровый полк должен служить каркасом и быстро разрастаться до размеров дивизии при пополнении его рекрутами либо ополченцами.

Но нет, я тяжело вздохнул, возвращаясь из мыслей в реальность. Пока этого не получится. Русская армия должна стоять на совершенно иной платформе, на другом социальном и образовательном фундаменте. Совсем другими должны быть способы коммуникации и сама культура, традиции, степень ответственности офицеров. А ведь пока в русских полках подавляющее большинство офицеров имеют весьма поверхностное образование и, что самое страшное, панически боятся брать на себя ответственность за нестандартные решения в бою.

Шел уже второй час заседания Государственного совета. Мы как раз перешли к обсуждению решения расширять строительство Санкт-Петербурга в сторону Охты. По моим воспоминаниям из многочисленных туристических экскурсий по Северной Пальмире в будущем, я точно знал: на Охте катастрофических затоплений практически не бывает.

Да, при таком подходе облик петровского парадиза во многом изменится. В городе будет чуть меньше живописных каналов, чуть менее освоенными окажутся (и уже не станут историческим центром) набережные Мойки и Фонтанки. Зато и ущерб от осенних балтийских штормов, даже от самых сильных наводнений, будет минимальным.

Генерал-губернатор Миних, стоя у развешанных планов, как раз докладывал о колоссальных сложностях построения защитной дамбы. Он разводил руками, убеждая меня, что нужно, конечно, привлечь лучших европейских инженеров, но лично он, при нынешнем уровне техники, не видит никакой возможности надежно защитить Петербург от буйства водной стихии.

А мне при этом живо помнилось, что только в начале XXI века была достроена гигантская бетонная дамба, которая уже гарантированно спасала город от наводнений. Требовать подобного от инженеров восемнадцатого века было бы безумием. Но не думать в этом направлении нельзя.

Пока Миних водил указкой по чертежам, я краем глаза заметил движение у тяжелых дубовых дверей зала. Там стоял Корней.

Мой главный телохранитель не смел прервать совет, но отчаянно подавал мне условные знаки. Его богатырская фигура переминалась с ноги на ногу, а жесты говорили о том, что за дверями происходит нечто неординарное. Если бы возникла действительная угроза моей жизни или бунт, он бы просто ворвался внутрь с палашом наголо. Но сейчас складывалось такое забавное ощущение, словно бы мой преданный страж откровенно смущается той информации, которую ему поручено до меня донести.

Я поднял руку, останавливая доклад Миниха.

— Обсуждайте архитектурные планы дальше без меня, — властно произнес я, поднимаясь с кресла. — А сейчас сюда, на Государственный совет, войдёт господин Иван Посошков. У него к вам будет обстоятельнейший доклад о необходимости создания Государственного банка.

Я увидел, как округлились глаза Остермана, но не дал ему вставить и слова, добавив контрольный выстрел:

— А ещё о том, что нам давно пора снимать внутренние таможни, кои душат нашу торговлю на корню. Этот доклад мы готовили с ним вдвоём, в кабинете, поэтому я знаю каждую его букву и каждую цифру. А вам нужно его внимательно выслушать, понять суть, и если у кого-то из министров возникнут дельные предложения или возражения — довести их до меня в частном порядке. Окно для личных аудиенций после обеда у меня открыто.

С этими словами я решительно шагнул из-за стола и, оставив высших сановников империи переваривать услышанное, спешно покинул зал совещаний, направляясь к ожидающему меня Корнею.

Как только за мной закрылась тяжелая дубовая дверь, отсекая от начавшего свой долгий, местами нудный, но такой стратегически необходимый доклад министра экономики Посошкова, я вперил тяжелый взгляд в Корнея.

— Что произошло? — отрывисто спросил я.

Огромный телохранитель переступил с ноги на ногу, словно нашкодивший медведь.

— Ваше императорское величество… — замялся он.

— По существу, Корней! — резко перебил я начальника своей охраны. — Когда ты начинаешь так официально ко мне обращаться, у меня возникают мысли объявить военную тревогу по всей империи. Не тяни!

Корней тяжело вздохнул, явно чувствуя себя не в своей тарелке от того, что ему приходится докладывать о подобных вещах.

— Господа из Тайной канцелярии просили срочно довести до вашего сведения… Цесаревна Елизавета Петровна и её жених…

— Что, всё-таки не уследили? — с нервной усмешкой спросил я.

Хотя, если признаться честно, смеяться тут было совершенно не над чем. Ситуация пахла керосином.

— Так точно, не уследили, — понурил голову Корней. — Елизавета Петровна, переодевшись в платье простой служанки, тайно выскользнула из дворца и отправилась в Гостиный двор. А там в неприметных комнатах её уже поджидал граф Мориц Саксонский. И они там нынче… предаются плотским забавам, государь.

Я закрыл глаза и потер переносицу.

— Поехали. Что уж теперь… — обреченно выдохнул я.

Сделал несколько быстрых шагов по коридору, затем резко развернулся, едва не столкнувшись с охранником нос к носу.

— Слушай меня внимательно. Если хоть одна живая душа вне Тайной канцелярии узнает об этом — больно будет всем. Я с вас живых шкуры спущу. За честь дочери своей… сгною, — жестко сказал я.

— Разве ж я без понятия, ваше императорское величество? — в басе Корнея проскользнули почти детские, глубоко обиженные нотки. Словно я усомнился в преданности верного пса.

Мы стремительно спускались по дворцовой лестнице, направляясь к карете. В голове крутился злой сумбур.

Идет Великий пост! Невенчанная царственная особа! Девка, которая, несмотря на всю свою известную мне по истории шаловливость и блудливость, казалась нынче чуть ли не самой набожной из всех моих новообретенных родственников… И на тебе! Приехали!

Да по мне, как человеку из просвещенного будущего, Бог бы с ними. Захотели миловаться и делить ложе уже точно будущие муж и жена — гормоны играют, дело молодое. Я в этом не видел ничего крамольного и ужасного. Но сейчас на дворе совершенно другое время! Дремучий восемнадцатый век!

А если учитывать тот факт, что я совсем недавно жестко прижал к ногтю церковников, отбирая у них власть и богатства, то дай им только малейший повод обвинить меня или мою семью в публичном богохульстве и разврате — и пиши пропало.

Тут же, как грибы после дождя, появятся новые фанатичные попы Ионы, которые моментально, даже без всяких печатных газет, по «сарафанному радио» доведут эту грязную сплетню до сведения всего русского народа. И тогда полыхнет так, что мало не покажется.

Так что я летел в карете по мощеным улицам Петербурга с одной-единственной целью: в прямом смысле слова снимать с родной дочери своего будущего зятя. И всю дорогу мучительно думал, как мне со всем этим быть и как их наказывать. Вот же тля какая… Как кабеля с суки…

Ну потерпели бы хоть недельки три! Вот отпраздновали бы Пасху, разговелись — и грешили бы себе на здоровье где-нибудь в тишине. Хотя, по здешним строгим меркам, и тогда до венца это было бы совершенно неправильным…

— Там… закрыто, Ваше Императорское Величество, — сглотнув, доложил агент Тайной канцелярии, когда я примчался в трактир «Четыре фрегата».

Этот неприметный человек, доселе старавшийся вообще не попадаться мне на глаза, сейчас выглядел откровенно напуганным. Император перед ним. И еще не ясно, как аукнется тот факт, что он обладает Такой информацией.

— Закрыто? — обманчиво тихим голосом переспросил я, указывая на массивную створку острием трости. И тут же рявкнул так, что эхо ударило в своды коридора: — Ломай!

Агент суетливо рванулся исполнять приказ, наваливаясь тщедушным плечом на дубовые доски, но его тут же грубо оттеснил Степан. Мой верный бугай, больше похожий на медведя, чем на человека, исподлобья окинул взглядом преграду. Он тяжело выдохнул, взял короткий разбег и…

— Бам!

Раздался оглушительный треск рвущегося дерева. Массивная конструкция, жалобно скрипнув, слетела с кованых петель и с грохотом рухнула внутрь покоев, подняв облако пыли. Степан, не удержав равновесия, по инерции завалился прямо на поверженное дверное полотно.

Я стремительно шагнул в полумрак комнаты, с ходу наступив тяжелым сапогом на огромную ладонь распластавшегося на двери Степана. Тот, к его чести, не издал ни звука — даже мускулом на лице не дрогнул, словно ему на руку упал осенний лист, а не обрушился разгневанный самодержец.

— Ах ты, сука! — вырвалось у меня вполне искреннее, совершенно не императорское ругательство.

Не раздумывая ни секунды, я взмахнул тростью и с оттягом огрел тяжелым набалдашником по голой спине того самого «женишка», что в этот момент нависал над моей дочерью. Удар вышел хлестким, сочным.

Надо отдать должное этому вероятному будущему великому полководцу: от весьма чувствительного удара он не заскулил и не скорчился. Более того, он мгновенно сгруппировался и распластался поверх лежащей под ним Лизы, которая смотрела на меня широко распахнутыми, полными ужаса глазами.

Парень инстинктивно прикрыл свою даму сердца собственным телом — видимо, чтобы разъяренный отец не лицезрел тех выдающихся прелестей юной цесаревны, которые… ну, в общем, настолько выдавались, что не заметить их было решительно невозможно.

— Сгною! — рычал я, нависая над скомканной постелью. — Одного в Охотск в кандалах отправлю, белых медведей пугать! А вторую — в монастырь! В Суздальский! Волосы остригу, чтоб там тебя уму-разуму научили, блудница!

— Батюшка… — дрожащим, но отчаянно-дерзким шепотком вдруг подала голос Лиза, выглядывая из-за плеча своего любовника-саксонца. — А разве есть грех в любви?

— Ах ты, курва рыжая! — я задохнулся от возмущения и решительно обошел кровать сбоку. — Ты о грехе заговорила? Сказать о грехе?

Мне нужно было посмотреть в ее бесстыжие глаза, потому что этот паскудник закрыл ее собой так плотно, что я видел лишь разметавшиеся по подушкам огненные пряди. Остановился. Тяжело выдохнул, чувствуя, как бешеный пульс бьется в висках. Пальцы до побеления сжали трость.

Ну и что мне с этими малолетними паразитами делать? Этим голубкам еще крупно повезло, что я — человек из будущего, и к вопросам секса до замужества отношусь вполне лояльно. Настоящий Петр Великий, конечно, мог позволить себе творить всякие непотребства кому-то. Но вот кому-либо из своей семьи, а уж тем более любимой дочери, вести свободный образ жизни он бы не позволил никогда.

Стер бы в порошок. Да если бы мой предшественник в этом теле прочел те сопливые признательные письма от Бутурлина, здесь бы уже палач работал! (Кстати, а может, дать почитать это занятное чтиво моему будущему зятю, чтоб жизнь медом не казалась?).

Но где-то глубоко внутри предательски забурлили совсем другие чувства. Мне было откровенно жаль Лизу. Любая мысль о том, чтобы наказать ее — даже просто высечь для острастки, — разбивалась о какую-то невидимую, непреодолимую стену. Видимо, память тела брала свое: настоящий Петр Великий действительно до беспамятства любил свою младшенькую.

Я скрипнул зубами и, резко сменив тон с яростного на устало-деловой, процедил:

— Как только Феофан согласится после Пасхи вас венчать — сразу и обвенчаем. Пойдешь под венец раньше старшей сестры, негодяйка. Вы хоть бы своими пустыми головами подумали о том, что ребенок во грехе рождаться не должен!

Я еще раз окинул тяжелым взглядом замершую в шоке влюбленную парочку. Затем ухватил край соскользнувшего на пол одеяла и небрежно швырнул на них, прикрывая срам.

— Одевайтесь, — бросил я, разворачиваясь к выбитой двери. — Жду вас в трактире на низу. И чтоб живо! Как суку из-под кобеля вытягивают. Тьфу, мерзота.

— Да будет, батюшка… Понятно нам уже.

— Вот курва и есть, — сказал я и пошел вниз, в трактир, между прочим на данный момент, считающийся элитным местом в Петербурге.