Глава 18

Москва. Южный тракт.

10–19 апреля 1725 года.

Карета в очередной раз тяжело ухнула, с размаху провалившись в глубокую колдобину. Рессоры жалобно взвизгнули, деревянная обшивка глухо застонала, и на миг показалось, что ось не выдержит. Но тут же снаружи раздался заливистый свист ямщика, звонкий щелчок кнута, и шестёрка мощных, взмыленных лошадей единым рывком вытянула мой тяжеловесный экипаж из грязевой ловушки. Путь на юг продолжился.

Я откинулся на бархатную спинку сиденья, потирая ушибленное плечо. Да уж… Дураки и дороги — беда вне времени. Конечно, этому всегда находилось удобное оправдание: необъятные географические просторы, суровый российский климат.

Одно дело — выстроить сеть аккуратных, мощеных камнем дорог где-нибудь в Пруссии или крошечных германских княжествах. Там всё на ладони: городки жмутся друг к другу, прикажи местному бюргеру замостить десять-пятнадцать вёрст от своей околицы — и вот тебе готовый тракт до соседнего полиса. А здесь? Здесь расстояния меряются неделями пути, а природа каждую весну превращает землю в жадную трясину.

Но всё это — лишь отговорки для ленивых. Тот, кто ищет оправдания, не строит империй. Нужно искать деньги, выбивать ресурсы и однажды решить эту проблему раз и навсегда. Знаю — утопия, чтобы вдруг решить проблему дорог. Но вот чтобы заложить определенную планку в этой работе — необходимо.

Пока же мы только выехали за заставы Москвы и тащились по разбитому, изжеванному тысячами ног и колес южному тракту. Впрочем, справедливости ради, даже асфальтированная магистраль из моего далекого будущего вряд ли бы выдержала то, что прошло здесь на днях. Впереди меня на юг промаршировала тридцатитысячная армия. Тяжелые пушки на неповоротливых лафетах, бесконечные вереницы телег с провиантом и порохом, конница и десятки тысяч сапог пехотинцев перемололи суглинок в густую, непролазную кашу.

Я прикрыл глаза, вспоминая покинутую столицу. Москва… Древняя, неповоротливая, она совершенно меня не впечатлила. В моей прошлой жизни я привык к другой Москве — бешеной, суетной, никогда не спящей, где ритм сбивал с ног. Здесь же всё было с точностью до наоборот.

Этот город, застрявший в прошлом, был сонным, тягучим, словно патока. Петербург, к которому я уже успел привыкнуть, по сравнению с нынешней Москвой казался кипящим котлом энергии. Не разыграй я перед местной знатью спектакль с «неотложными воинскими нуждами, зовущими императора в поход», эти московские дворяне да церковники легко увязли бы меня в своих бесконечных расшаркиваниях и пирах до самой осени.

А еще я очень четко уловил: в Москве нужно держать ухо востро. В воздухе над Кремлём и кривыми улочками осязаемо витал густой запах прошлого. Запах допетровской, дремучей Руси, стрелецкой вольницы и тихих заговоров. Местная элита оказалась под стать городу. Стоило им только прознать, что являться перед моими светлыми очами в неудобном, тесном европейском платье не обязательно, как добрая половина двора тут же вырядилась в тяжелые дедовские кафтаны.

Да, это смотрелось колоритно. Богато, статно, невероятно красиво — эдакая ожившая историческая сказка. Но за этим шелково-соболиным маскарадом скрывался явный, хоть и безмолвный вызов. Это была политическая демонстрация. Они словно говорили мне: «Смотри, государь. Старая Русь никуда не ушла в небытие. Авось и возродится. Мы здесь, мы живы, и мы ждем». Эдакое предупреждение — веди себя аккуратнее, императорушка, не руби сплеча.

Силенок у них нет на такие заявления. Но разве же в своих фантазиях не хочется бросить вызов мне, императору?

Впрочем, из этого вязкого болота меня здорово выручил Феофан Прокопович. Возрождение патриаршества и избрание Русского патриарха после долгого перерыва должно было состояться именно здесь, в Первопрестольной. И это событие стало для меня идеальной дымовой завесой. Выборы первосвященника поглотили умы абсолютно всех — от спесивых князей до простых обывателей.

Да что там обыватели! Даже местный криминал, который в просторной Москве, в отличие от зарегулированного Петербурга, цвел буйным цветом и жил куда вольнее, казалось, замер в ожидании церковного исхода.

Между прочим, порядок в Москве нужно наводить жесткий. Ворья тут… много. Оно и понятно. С одной стороны Москва — она все еще купеческая, ремесленная, не бедная точно. С другой стороны, тут куда как меньше возможностей для борьбы с криминалом. Даже и гвардии нет, а пехотный и гренадерский полк… Да нет же! Задача военных готовится к войне и воевать и только в исключительных случаях заниматься правоохранительной деятельностью.

Задал я вектор развития Первопрестольной, дал того самого «волшебного пенделя». Ну и под шум интриг и суеты предстоящих выборов патриарха, я благополучно ускользнул.

И теперь моя карета увозила меня на юг. Туда, где собирались полки, где скоро запахнет порохом и сталью. Я ехал, чтобы принять личное участие в боевых действиях… ну, или хотя бы присутствовать километрах в тридцати позади линии фронта. Потому что строить из себя героя, лезть в гущу сражения и скакать впереди своих войск на белом коне я совершенно не собирался. Моя задача — управлять империей, а для этого нужно, как минимум, остаться в живых.

«Ваше Императорское Величество, коли вы при войсках не побудете, люди роптать начнут! Ведь не бывало еще такого, чтобы государь российский в стороне от дел ратных стоял!» — эти голоса преследовали меня последнюю неделю.

Уговаривали все. Об этом вкрадчиво, с заботой во взоре твердил интриган Бестужев, который к реальной войне имел примерно такое же отношение, как генерал-губернатор Петербурга, Миних — к изящному балету. Об этом, сердито топорща усы, бурчал старый рубака Михаил Михайлович Голицын. Обиженный тем, что я не отпустил его на фронт лично (как того, по его мнению, требовал долг), князь прямо заявил: раз уж он сидит в тылу, то сам государь всенепременно обязан возглавить поход.

В какой-то момент это поразительное единодушие высшего света начало меня всерьез напрягать. В голову закралась холодная, липкая паранойя: а не происходит ли сейчас то, о чем я вскоре горько пожалею? Уж больно слаженно, в едином порыве они выпроваживают меня из столицы на войну. Не ждет ли меня по возвращении закрытый Кремль и новый монарх на троне? Или, что еще вероятнее, не прихлопнут ли меня где-нибудь по дороге, списав всё на «шальную татарскую стрелу»?

Но, взвесив все «за» и «против», скрипя зубами, я вынужден был признать их правоту. Государство привыкло к тому, что царь — это бог войны. Предыдущий великий государь одним своим колоссальным присутствием и неуемной, бешеной энергетикой заряжал не только пушки, но и сердца солдат и офицеров. Я обязан был держать эту марку.

К тому же, появившись в ставке армии, я покажу всей России ясный сигнал: проблема набегов Крымского ханства для меня — животрепещущая, рвущая душу беда. Народ должен видеть: царь-батюшка не отсиживается за толстыми стенами, пока его подданных угоняют в полон. Он сам лезет в пекло, вставая на их защиту.

Между прочим, именно этот нарратив и должны были отработать мои новые газеты.

Еще в Москве я отдал строжайший приказ: учредить местный печатный листок. Схема простая, но рабочая: каждые три дня фельдъегеря гонят лошадей, доставляя свежие новости из Петербурга в Москву. Местные редакторы их правильно интерпретируют, верстают и выдают в печать. Параллельно они обязаны собирать слухи и известия по самой Первопрестольной, которая и по площади, и по населению пока изрядно превосходит мой строящийся Петербург.

Главное, что нужно было вбить в головы издателей: газета — это не столько развлекательный контент (хотя светские сплетни я тоже планировал понемногу вводить для тиражей), сколько мощнейший рупор государственной пропаганды. Пусть на каждой странице пишут, какой наш государь смелый богатырь, и как сердце его августейшее обливается кровью от страданий верноподданных на южных рубежах.

А в самом низу, мелким, но жирным шрифтом будет приписка: «Ежели кто из сословий желает помочь славному русскому воинству для скорейшей виктории, то может сделать сие следующим образом…» — и далее реквизиты для пожертвований серебром, сукном и провиантом.

Чтобы этот механизм заработал, почву нужно было унавозить.

Я прикрыл глаза, вспоминая вчерашний день. Собрание московского дворянства. Полумрак Грановитой палаты, мерцание сотен свечей, блики на золотом шитье тяжелых боярских кафтанов.

Я стоял на возвышении, вглядываясь в их лица, и вещал предельно пафосно, играя голосом, выжимая из них эмоции:

— Вы, славные люди московские, должны помнить из страшных рассказов предков своих, как татарва жгла Москву! Как небо над Кремлем чернело от дыма! Как угоняли детей наших, стариков и жен в дикую степь на поругание, продавая на невольничьих рынках, словно скот! И сейчас идут они на нас большой своей ордой! А турки с ними заодно, снабжая басурманов пушками и янычарами! — мой голос громом отражался от сводчатых потолков.

Зал замер. Я видел, как у многих сжимаются кулаки. Генетическая память — великая вещь.

— Чем помочь, батюшка наш родной⁈ Жизни не пожалеем! — раздался вдруг истошный, полный патриотического экстаза крик из толпы.

Я мысленно усмехнулся. Домашняя заготовка сработала идеально. Несколько дворян, стоящих в зале, заранее получили четкое, поминутное задание от моих людей — что и когда выкрикивать из толпы, разогревая публику. Если бы они вдруг стушевались, то в дело вступили бы неприметные сотрудники Тайной канцелярии, переодетые слугами.

Хотя, если честно, Тайная канцелярия — это пока моя главная головная боль. Планы и задачи я этому сыскному ведомству нарезаю грандиозные, достойные КГБ на пике существования этой организации в СССР, а исполнителей — кот наплакал. В Петербурге с горем пополам удалось расширить штат до пятидесяти двух человек. А здесь, в огромной Москве, где интриги плетутся в каждом втором тереме, их и десятка не наберется. Глаз и ушей катастрофически не хватало.

Я выдержал тогда театральную паузу, позволяя своим словам осесть в умах собравшихся, и, понизив голос до доверительного, отеческого тона, продолжил:

— Отныне можете вы слать серебро и золото в казначейство армейское. И слово мое твердо: каждое имя, всякого, кто пожертвует на нужды армии и флота, будет вслух произнесено в моем присутствии. За здравие каждого такого верноподданного моего станут денно и нощно молиться в храмах наших православных, по всей Руси Великой!

Бояре и дворяне зашептались, переглядываясь. Я видел, как в их глазах вспыхивает смесь тщеславия и расчета. Быть помянутым лично государем — за это многие готовы были раскошелиться. Но у меня в рукаве был еще один козырь.

— А еще, — я властно поднял руку, призывая к тишине, — по особливому моему соизволению, дозволяю я родовитым и состоятельным мужам брать себе роты, а то и целые полки! Самим их за свой счет комплектовать, вооружать, обучать и посылать в действующую армию. И на тех, кто возьмет на себя сей великий труд, милость моя обрушится щедро и неукоснительно!

Внутренне я, конечно, криво усмехался. В своей прошлой жизни я читал, как французские короли продавали патенты на полки своим аристократам, и всегда откровенно потешался над этой порочной системой. И вот теперь сам провожу нечто подобное — побуждаю крупных помещиков (а здесь собрались именно такие, чьи сундуки ломились от богатств) тратить свои кровные на формирование новых частей.

Если честно, я понимал: последняя затея, скорее всего, сработает слабо. В лучшем случае местная элита соберёт и экипирует мне два-три полка, которые потом всё равно придется безжалостно переобучать под современные стандарты боя. Но зато набранные туда рекруты будут хотя бы сыты, одеты и узнают, с какой стороны браться за фузею, не вытягивая при этом ни копейки из и без того трещащей по швам государственной казны.

А вот идея добровольно-принудительного патриотического фонда мне нравилась безумно. Главное — создать грамотную идеологическую подоплеку. Вылепить образ жестокого, экзистенциального врага, чем прямо сейчас и должны были заняться мои ручные газетчики.

Да, я прекрасно осознавал, что на первых порах выйдет крайне топорно. Опыта использования периодических печатных изданий в целях государственной пропаганды в России не было почти никакого. Но нужно понимать разницу эпох! Это там, в моем далеком XXI веке, людям, пресыщенным информацией, нужна была сочная телевизионная картинка и тысячи «говорящих голов», вещающих об одном и том же из каждого утюга, чтобы нужный государству нарратив наконец-то пробил их броню скептицизма.

Здесь же всё обстояло иначе. Люди нынешнего времени жили в информационном вакууме. Печатное слово для них было сродни божественному откровению. Они были доверчивы, впечатлительны и искренне верили в ту информацию, что спускалась сверху.

Мое воззвание, которое прямо сейчас набирали в типографии, должно было ударить по их оголенным нервам. Я готовил его с особой тщательностью. Описывал зверства, которые творили когда-то крымские татары, живописал, как степняки жгли Москву, как от ужаса мироточили и плакали православные иконы, как угоняли в рабство невинных дев. Все это должно было всколыхнуть народ до самого дна.

С другой стороны — а в чем, собственно, я солгал? Ни в чем. Это была чистая, неприкрытая историческая правда. Просто подана она была пафосно, броско, на максимальном эмоциональном надрыве. Настолько, насколько вообще хватило моего писательского таланта. Впрочем, будем честны — не только моего. Основной костяк речи я поручил набросать Петру Скорнякову, и он, надо признать, справился с задачей почти идеально. Мне оставалось лишь пройтись по тексту редакторским пером, добавив хлёстких формулировок и исторических фактов.

Именно эти факты я сейчас и обрушил на притихший зал:

— Да, мы — наследники Орды! — мой голос громом ударил в своды Грановитой палаты. — Мы разбили Орду Казанскую! Мы стерли в пыль Орду Ногайскую! По праву меча и крови теперь мы можем и должны считать, что все осколки былой империи чингизидов — это наши, подвластные нам земли!

Я обвел взглядом побледневшие, напряженные лица бояр. Я обосновывал не просто поход, я обосновывал глобальные притязания империи.

— Имели ли мы главенство при распаде Золотой Орды? Нет. Но нынче Астрахань — это русский город! Казань — русский город! И мы имеем полное, неоспоримое историческое право на то, чтобы Крымское ханство, бывшее некогда лишь мятежным улусом Орды, покорилось нам!

В зале стояла звенящая, благоговейная тишина.

По моему глубокому убеждению, каждая война должна иметь железобетонное обоснование. Казус белли. Понятные юридические и моральные основы. Война должна быть в глазах народа священной и справедливой — это не обсуждается. И я дал им это оправдание.

С одной стороны, мы шли мстить за вековые унижения и сотни тысяч русских православных людей, проданных в Кафе на невольничьих рынках. Уже одного этого хватало с лихвой.

С другой стороны, я только что юридически, через право наследования завоеванных осколков Орды, обосновал будущие территориальные притязания на весь Крымский полуостров.

Так или иначе, но вопрос с этим пиратским гнездом, веками пившим русскую кровь, нужно было решать окончательно. И пусть сейчас я еду лишь на разведку боем. Но даже если судьба сложится так, что я уйду в мир иной до того момента, как у меня получится вернуть Крым в родную гавань, — я только что загнал историю в колею.

Я заложил идеологическую бомбу. И теперь у моих потомков на троне просто не останется шанса отказаться от этой великой цели.

— Славное русское Тмутараканское княжество издревле стояло на тех южных рубежах! — я бросил в притихшую толпу свой главный исторический козырь. — В Крыму, в древней Корсуни, возвышался православный крест, пред которым преклонял колени и принимал святое крещение сам равноапостольный князь наш, Владимир Святославович, Красно Солнышко! Так неужто мы, потомки его, имеем хоть какое-то моральное право и далее терпеть басурманское владычество на наших святых землях⁈

— Нет, государь! Не бывать тому! — вдруг истошно, с надрывом выкрикнул кто-то из первых рядов.

Я скосил глаза. Кричал один из самых знатных и старых бояр Москвы. Лицо его раскраснелось, в бороде блестели капли слюны. И самое интересное — это был не мой человек! Мои «запевалы» из Тайной канцелярии даже не успели открыть рты, как этот старец их опередил. Значит, сработало. Значит, нашлись в этой толпе люди, которых моя речь пробила до самых печенок, заставив забыть о чинах и политесе. Они готовы были рвануть в бой прямо сейчас, без всякой указки.

— Я всё сказал вам, люди православные! — громогласно подвел я итог. — И вам, иноверцы, что подданство мне выказали и клятву блюдут честно! Запомните: мы не варвары и не степные дикари. Мы не станем рушить их мечети, мы не поднимем клинок на их мирных имамов. Но мы заберем своё! И в этом святом деле вы мне поможете. Наполните военную казну серебром, в котором будет отлит ваш праведный гнев!

И вот сейчас, когда мы скорым маршем вышли из столицы и мерно пылили по тракту в сторону Воронежа, я откинулся на мягкие диваны своей просторной кареты и позволил себе наконец выдохнуть.

Оставалось только радоваться: у меня действительно получилось произвести на ледяную, недоверчивую Москву колоссальное впечатление.

Хотя чего мне это стоило! Всю предыдущую ночь я провернул такую PR-акцию, которой позавидовали бы лучшие политтехнологи моего родного XXI века. Я устроил многочасовой молитвенный марафон в Успенском соборе. Причем сделал это мастерски, напоказ. Я заранее велел страже «недоглядеть» и пропустить в храм простолюдинов, чтобы они, прячась за колоннами, смогли хоть одним глазком взглянуть на царя-батюшку.

И они смотрели. Смотрели, как государь, стоя на холодных каменных плитах, в исступлении расшибает лоб перед иконами. Как по щекам его текут слезы, пока он молит Господа заступиться за русское воинство и уберечь православные души в грядущей бойне.

Конечно, вряд ли вся Москва в одночасье пала к моим ногам. Наверняка по глухим углам еще остались те, кто сомневается: а не стоит ли, как прежде, во хмелю называть царя Антихристом? Но лед тронулся. Отношение толпы кардинально изменилось.

Мои соглядатаи, отправленные греть уши в трактирах и на рыночных площадях, тем же утром докладывали: москвичи сочли за великое чудо и благо уже то, что по приезду государя ни на Красной площади, ни на Болоте никому не отрубили голову. Царь-то, мол, милостивым стал!

«А может, и впрямь сходила к нему в ночи Пресвятая Богородица, да умысел светлый вправила государю нашему?» — шептались бабы на улицах.

Но об этом я подумаю позже. Сейчас карета несла меня к фронту. И я должен был сыграть роль полководца так, чтобы мне поверила вся Европа.

Но важнее исполнения роли полководца, выиграть войну. Они еще не знают, что я твердо решил: нынешний татарский набег на мои земли — последний.