Глава 19

Дорога на Изюм.

13 апреля 1725 года.

Я криво усмехнулся своим мыслям и перевел взгляд на спутников, разделявших со мной этот отрезок пути.

— Что, неуютно вам, степные волки, не верхом на коне, а внутри деревянной коробки трястись? — добродушно спросил я.

Сидящий в углу толмач тут же торопливо залопотал, переводя мои слова на калмыцкий.

Напротив меня, чинно скрестив руки на груди, сидели двое.

Первый — молодой, пылкий, с горящим взором Церен-Дондук. Тайша, то есть правитель калмыцкого народа. В его позе читалась неопытность, но при этом бешеная, почти звериная жажда действовать, доказать свою преданность и доблесть. Молодой, только-только вступал в наследование своему умершему отцу.

Но куда больший интерес у меня вызывал его сосед — Баатор-бек. Предводитель тяжелой калмыцкой конницы.

Вот этот мужик был страшен даже в покое. Его лицо представляло собой грубую карту, исполосованную побелевшими шрамами от сабельных ударов. Было очевидно, что он прошел не один десяток кровавых сеч, и раз уж дожил до того, чтобы сидеть в императорской карете — сеч весьма успешных.

Он полностью оправдывал свое имя «Баатор» — богатырь. Низкорослый, но невероятно широкий в плечах, он походил на отлитый из чугуна куб. Толстые, узловатые руки покоились на коленях, шея была такой толщины, что казалась шире головы.

Но больше всего мое внимание привлекли его уши. Сломанные, сплющенные, похожие на бесформенные пельмени. В моем времени такие «украшения» были визитной карточкой профессиональных борцов и бойцов без правил. Это красноречиво говорило мне о том, насколько серьезно этот молчаливый воин увлекается «бёх» — традиционной, безжалостной национальной борьбой калмыцкого народа. С таким в рукопашной лучше не встречаться.

Впрочем, моя охрана теперь знает немало ухваток и удары относительно поставленные, чтобы на равных, или даже ловчее и сильнее, выходить с самыми суровыми борцами беха.

По сути, именно этот молчаливый, покрытый шрамами Баатор и был теневым лидером всей оппозиции внутри калмыцкого улуса. Именно он и стоящие за ним нойоны вставляли палки в колеса молодому тайше, не давая Церен-Дондуку вовремя собрать серьезное войско и явиться по моему императорскому призыву.

Эту запутанную степную политику я изучал в последние месяцы подробнейшим образом — насколько вообще позволяли те жалкие, скудные обрывки данных, что имелись в столице.

Как же я бесился, когда осознал, что у Империи нет никакой внятной аналитики по собственным подданным! Ни по калмыкам, ни по башкирам, ни по татарам. Вся информация — поверхностная, замшелая и абсолютно неосновательная. Словно мы живем с ними на разных планетах, а не в одном государстве.

А нет аналитики — это нет внятной политики. Ошибок можно на ровном месте сделать столько, что потом тратить кучу ресурсов на подавление восстаний, которых можно было с легкостью избежать.

Именно поэтому перед отъездом я вызвал канцлера Андрея Ивановича Остермана и жестко обязал его ведомство озаботиться полномасштабным сбором сведений обо всех народах, присягнувших русскому престолу. Я как император обязан знать их обычаи, нравы, внутренние распри, экономические беды. И уж точно я должен предвидеть все точки кипения, все сложности, которые у них возникают с центральной властью!

Недавнее башкирское восстание стоило нам немалой крови. А благодаря урокам истории из моего родного времени я прекрасно знал: если ничего не менять, полыхнет еще не раз, и весь XVIII век башкиры будут браться за оружие. И Пугачевское восстание как бы не больше чем на треть было спровоцировано башкирами. Салават Юлаев, его отец… Из них можно и нужно было сделать одну из опор России в регионе, а не тех, кто Казань разоряет.

Так не проще ли решить проблему сейчас, на корню, профилактическими мерами, пока не заполыхало новое восстание? Выстроить грамотную политику, чтобы в будущем жить мирно. Чтобы в нужный час десятки тысяч свирепых степных всадников по первому зову вливались в русскую армию, сметая врагов Империи. Ответ для человека из будущего был очевиден.

— Скоро вы отправитесь в свои кочевья, к своим воинам, — произнес я, глядя прямо в глаза Церен-Дондуку. Переводчик торопливо забормотал. — Но я хотел, чтобы вы проехали часть пути со мной. Чтобы увидели меня лично и поняли: я ценю вас. Я ценю вашу верность и готов делить с вами не только походную еду, но и свою собственную кибитку.

Я плавно развел руками, очерчивая просторное нутро кареты.

Такая себе «кибитка», конечно. Пожалуй, на данный момент это было самое технологичное и комфортабельное средство передвижения в мире. Моя личная гордость. Она стояла на превосходных стальных рессорах, выточенных по моим чертежам в императорских мастерских, отчего ход был мягким, как на волнах.

Более того, изнутри карета была наглухо утеплена плотным слоем войлока, скрытым под бархатной обшивкой, а под толстым деревянным полом проходили небольшие чугунные трубы, соединенные с компактной, безопасной печкой-жаровней, изолированной снаружи.

Когда мы только выехали из Петербурга и тащились до Москвы, погода стояла такая дрянная, что того и гляди повалил бы снег. Крестьяне вдоль тракта молились и истово крестились, со страхом глядя на черное небо, заволоченное тяжелыми кучевыми облаками: все всерьез боялись заморозков, гибели озимых и грядущих голодных лет.

Вот тогда, в эти промозглые дни, я приказал затопить каретную печь. И остался крайне доволен: хитрая система труб и войлок так быстро создали внутри комфортную, почти комнатную температуру, что я ехал в одном легком камзоле. Сейчас же, в мае, трубы были пусты, и внутри стояла приятная прохлада.

Церен-Дондук внимательно выслушал переводчика. Его смуглое лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло удовлетворение. Он прижал руку к груди и склонил голову.

— Мы ценим твое слово, Белый Царь, — гортанно произнес тайша, а толмач тут же переложил его слова на русский. — Мы знаем, что двор твой не всегда благоволил к нам. А после того, как наши деды… не успели прийти на помощь великому царю Петру под Полтавой, империя и вовсе прогневалась на калмыков. Но мы хотим смыть это. Мы привели много воинов. Двенадцать тысяч сабель идут с нами. И еще подойдут! Я отдал приказ собирать всех, кто может держать копье и лук.

Я мысленно усмехнулся. Еще бы ты их не собрал, хитрец.

И дело было вовсе не в том, что я готов был прямо завтра обрушиться на калмыцкие кочевья с карательными репрессиями. Страх перед имперскими штыками, конечно, присутствовал и делал свое дело, но тайша гнал свои тумены на юг совсем по другой причине. Куда более прагматичной.

На самом деле, я прекрасно понимал истинные мотивы Церен-Дондука. Этот юный правитель действовал ровно по той же схеме, что и его враг — крымский хан. Оба они остро нуждались в «маленькой победоносной войне». Хорошая, кровавая драка с внешним врагом — это лучший клей, способный намертво скрепить расколотое общество, недовольное своим новым, неопытным владыкой.

Был и еще один мощнейший рычаг давления. Башкиры.

Между калмыками и башкирами существовала не просто конкуренция за пастбища. Они были древними, кровными врагами. Там и кочевья спорные и религия… Башкиры — мусульмане, пусть и со своими особенностями, перенятыми из язычества. А вот калмыки — буддисты.

Не будь над ними тяжелой длани Российской Империи, эти народы прямо сейчас грызли бы друг другу глотки в непрекращающихся масштабных войнах, вырезая кочевья под корень. В иной реальности нечто подобное и было. И это сильно тормозило развитие России.

И я, как верховный арбитр, блестяще сыграл на этой вражде. Я пригласил на разгром крымско-татарского войска оба народа. Башкирские старшины, почуяв добычу, привели девять тысяч всадников. Цифра солидная, хотя, будем откровенны, при желании они могли бы выставить и все тридцать тысяч опытных бойцов.

Узнав об этом, калмыки, которые в этот раз оказались чуть менее расторопны, восприняли ситуацию однозначно. Для них это был исторический шанс утереть нос своим извечным конкурентам, выставить больше сабель и, скажем так, монополизировать мое императорское расположение. Двенадцать тысяч калмыков против девяти тысяч башкир — отличная шахматная партия, в которой я играл белыми.

— Ясна ли вам ваша боевая задача? — чеканя каждое слово, спросил я.

При этом я в упор смотрел не на номинального правителя, Церен-Дондука, а на покрытого шрамами Баатора.

— Да, Великий Государь. Мы всё поняли и в точности исполним твою волю, — глухим, рокочущим басом ответил старый рубака.

Это был осознанный шаг с моей стороны. Молодому, горячему тайше, который восседал на своем троне меньше месяца, я не доверил командование даже его собственным войском. В предстоящей мясорубке ставку нужно делать на профессионалов. И совершенно правильно, если калмыцкой конницей будет руководить матерый военачальник, чье тело исполосовано шрамами. Человек, которого в улусах уважают настолько, что по одному его слову нукеры готовы обнажить сабли даже против собственного правителя.

— Ну, коли так, тогда разделите пищу со мной, воины, — я радушно улыбнулся, снимая повисшее напряжение.

Я потянулся к шелковому шнуру, соединенному с серебряным колокольчиком на козлах возницы, и с силой дернул. Карета, скрипнув рессорами, начала плавно замедлять ход.

Спустя четверть часа слуги накрыли откидной стол. По суровым походным меркам он просто ломился от яств: холодная буженина, запеченная птица, пироги, соленья.

Оба калмыка переглянулись и уставились на еду с явным подозрением. Переводчик замялся, пытаясь подобрать слова, чтобы вежливо объяснить: гости не могут вкушать определенные блюда. Буддизм имеет свои строгие заморочки, и многие ревностные последователи учения Гаутамы и вовсе склоняются к вегетарианству.

— Вы смущены мясом? — я миролюбиво отрезал кусок буженины. — Но вы же едите то мясо, ради которого животное не было убито лично вами или специально для вас?

В глазах обоих степняков мелькнуло искреннее изумление. Я с удовольствием отметил, что мой маленький дипломатический трюк удался: я продемонстрировал, что Император Всероссийский знает и уважает тонкости их религиозных догматов. Конечно, буддисты — не заложники пищевых запретов, как мусульмане со свининой или индусы с говядиной, но соблюдение ритуальной чистоты для них важно.

Убедившись, что еда «чистая», мои гости отбросили сомнения. Трапеза прошла в спокойной, почти доверительной обстановке.

Под конец обеда настала моя очередь демонстрировать уважение. Из пузатого походного термоса (еще одной моей личной разработки) слуга разлил по пиалам знаменитую калмыцкую джомбу — крепкий чай, щедро заваренный со сливочным маслом, солью, молоком и мускатным орехом.

Я сделал большой глоток. Горячая, жирная, солено-пряная жижа обожгла горло. Гадость, признаться, редкостная — для человека, выросшего на кофе и классическом цейлонском чае. Но я даже не поморщился. Я пил эту степную похлебку, заменявшую калмыкам и русский сбитень, и кисель, и густой суп, с таким невозмутимым лицом, будто это был лучший нектар. Мои союзники оценили этот жест сполна.

Расставались мы на развилке, откуда калмыки должны были свернуть к Самаре — месту сбора их туменов. Прощание вышло на удивление теплым. Я услышал немало пылких заверений в абсолютной верноподданности.

И если к клятвам молодого Церен-Дондука я отнесся снисходительно — ему, кроме как на мою царственную волю и русские штыки, опереться в степи пока было не на кого, — то скупые, веские слова старого баатора стоили дорогого. Когда этот покрытый шрамами волкодав приложил руку к груди и склонил голову перед моей каретой, я понял: правый фланг моей будущей армии в надежных руках.

— Доклад! — жестко потребовал я, стремительным шагом буквально влетая в штабную комнату.

Генералы и старшие офицеры, склонившиеся над разложенными на столе картами, мгновенно вытянулись во фрунт.

— Крымско-татарское войско подошло к Бахмуту и с ходу попыталось прорваться дальше. Первый накат наши остановили, — по-военному четко, без лишних сантиментов отрапортовал генерал-лейтенант Матюшкин.

Именно его я поставил во главе нашей действующей армии. Почему я доверил армию, пусть и разделенную на три корпуса, именно ему? Дело было вовсе не в том, что Матюшкин приходился мне дальним родственником. Причина была сугубо прагматичной: так уж вышло, что именно с ним я в последние месяцы больше всего говорил о тактике и о моем собственном, новаторском видении грядущей войны.

Матюшкин оказался на редкость понятливым. Я не навязывал ему свою волю слепо. Я слушал его контраргументы. Порой, несмотря на то, что генерал взирал на меня почти фанатично-преданными глазами, он осмеливался спорить, доказывая правоту старой школы.

Исподволь я интересовался мнением и других военачальников. В том числе и военного министра, который сейчас безвылазно сидел в Воронеже, мертвой хваткой контролируя логистические потоки. Ему в помощь я отрядил целую свору фискалов — они должны были пресекать любое воровство провианта и пороха. Хотя я был реалистом: даже после введения строгих накладных и расстрельных статей, коррупция всё равно найдет лазейку.

— Кто держит оборону? — резко перебил я Матюшкина.

А в голове в этот момент тяжелым, мрачным набатом билась другая, непроизнесенная вслух мысль: *«Кого мы прямо сейчас отдаем на растерзание этому зверю, чтобы выиграть время?»*

— Сводный отряд донских казаков, Изюмский слободской полк, приданные им три роты драгун и один артиллерийский полк, — сухо перечислил генерал.

— Генерал Вейсбах? — спросил я.

— Еще не прибыл. Но он ведет к месту три полка драгун и другие силы, — отрапортовал Матюшкин.

Мало… все равно мало, чтобы победить, но более чем достаточно, чтобы стянуть все силы татар и турок на себя, удержать их, дать возможность реализовать план.

Сердце невольно сжалось. Жалко было этих людей. Да, пути отхода для них были заранее подготовлены и продуманы. Но получится ли у командиров на местах грамотно высчитать тот самый критический момент, когда позиции нужно будет оставить, не превращая отступление в паническое бегство? И успеют ли они вообще оторваться от легкой татарской конницы?

— Выдвигаемся, как и запланировано, через десять дней. Идет накопление резервов, работа по боевому слаживанию продолжается, — доложил Матюшкин, повторив термин практически моими же словами.

И это было правильно. За долгие годы развития военной науки к моему родному XXI веку сложилась четкая терминология. Я был твердо убежден: без точных, емких понятий крайне сложно донести информацию до штабов и выстроить грамотную работу с офицерским корпусом. Поэтому я заставлял генералов учить новые слова.

— Хорошо, — кивнул я. — От «грека» были еще донесения?

— Так точно, Ваше Императорское Величество. Сведения получены, — понизив голос, ответил генерал.

— Тогда после совещания останетесь и обстоятельно доложите мне всё с глазу на глаз.

Я оторвался от карты и обвел тяжелым взглядом присутствующих офицеров. Особо задержал взор на фигуре Морица Саксонского. Сын Августа Сильного, блестящий вояка, искавший славы под русскими знаменами, смотрел на меня с нескрываемым азартом.

— Господа офицеры! — мой голос хлестнул по штабной комнате. — Продолжайте гонять солдат до седьмого пота, не жалея пороха! Водите их в штыковые атаки, перестраивайте в каре по десять, по двадцать раз на дню! Имитируйте панику, отступление и внезапные контратаки. Вбивайте в них рефлексы палками, если потребуется! Как говорится — тяжело в учении, легко в бою!

Я оперся костяшками пальцев о стол, нависая над картой.

— Я доподлинно знаю, что за последние два месяца вы в своих полках и дивизиях сожгли на стрельбищах столько пороха, сколько русская армия раньше за три года не сжигала. И это — правильно! Порох мы наделаем еще. А вот мертвых солдат из могил не поднимем. Готовьте людей! Скоро мы бросим их в настоящее пекло.

Я выдержал паузу, внимательно изучая лица генералов. По рядам пробежали скупые, понимающие усмешки. И это меня успокоило: если бы речь шла о подлом, циничном воровстве пороха со складов, вряд ли бы эти тертые жизнью офицеры восприняли мои слова как шутку. Значит, порох действительно сгорел в стволах на стрельбищах, а не утек налево.

Мне ведь докладывали: плотность огня на нынешних учениях такая, какой не на всякой настоящей войне сыщешь. Старый фельдмаршал Михаил Михайлович Голицын с восторгом писал, что рекруты намертво вбили в мышечную память основы штыкового боя, причем с новыми, как их прозвали в войсках, «императорскими ухватками». Хвастался, что за месяц столь интенсивной муштры мы добились результатов, которых раньше армия не видела и за год.

Ну, да Бог с ним, с восторгом Голицына. Читая эти бравурные реляции, я каждый раз чувствовал, как у меня предательски подрагивают руки, а по спине катится холодный пот от осознания того, какие чудовищные, немыслимые суммы мы прямо сейчас выстреливаем в воздух. Свинец и порох пожирали казну с пугающей скоростью.

Дело дошло до того, что нам пришлось идти на поклон к полякам — скупать у них за бешеные деньги взрывчатку, пули и даже холодное оружие. Да и к австрийцам обратились с той же просьбой. Зарубежные караваны скоро должны начать пополнять киевские арсеналы, которые мы перед началом этой крупномасштабной кампании вычерпали практически до бетонного дна.

— Господа, с нами Бог, и мы не имеем права на поражение. Нас устроит только победа! — я повысил голос, возвращаясь из своих мыслей в реальность штабной комнаты. — Но победа вдумчивая. Вы головой отвечаете за сохранность солдат. Берегите личный состав! Действуйте хитро. Но помните главное: только при максимально решительной, ошеломляющей атаке можно сберечь людей. Полумер враг не прощает. И ведите работу с солдатами, объясняйте им что к чему, читайте воззвания от моего имени. Они должны знать, за что воюют и умирают.

С этими напутственными словами я развернулся и покинул военный совет.

Я оставил Петербург, но Петербург не оставлял меня. Каждые три дня мой походный кортеж нагоняли взмыленные курьеры, привозя пухлые портфели с аналитическими записками и отчетами от министерств и ведомств. Я ночами читал их при свете свечи, чертыхался, строчил резолюции и гнал фельдъегерей обратно — с жесткими требованиями: здесь доработать, там усилить, тут пресечь.

И всё же разумом я понимал: мое место сейчас здесь, на юге. Рядом с армией.

А вот душа… Душа и сердце были безжалостно разорваны надвое. Одна их половина рвалась обратно на берега Невы, в тихие дворцовые покои, к смеху моих детей и внуков.

А вторая… вторая блуждала где-то по дорогам Европы. Где именно — я даже не представлял. От Маши давно не было ни весточки. И, ловя себя на этой мысли посреди грохота солдатских сапог и скрипа обозных телег, я понимал, что начинаю нервничать всерьез. До холодного, липкого кома под ложечкой.

Суждено ли соединиться осколкам? Нет… заставить силой воли не думать об этом. Впереди Крым, Перекоп, окончательное решение вопроса о том, кто в Степи главный. Мы! И больше ни один мой подданный не может быть продан на невольничьих рынках ханства или Османской империи. Я так сказал!

Конец 4-го тома.