Глава 11

Перекоп.

18 июня 1725 год.

Ваше Величество, позволите ли мне провести переговоры? — почтительно спросил фельдмаршал Вейсбах, когда дозоры доложили, что крымский хан прислал парламентеров и вызывает нас на разговор.

— Как я понимаю, сам Менгли-Гирей решил разговоры разговаривать, — усмехнулся я. — Так что я выйду к нему лично, — отрезал я тоном, не терпящим возражений. — Вы, фельдмаршал, будете меня сопровождать. А также генерал-лейтенант Матюшкин. А еще и Степан и Корней, мои рынды.

Что ж, думаю, мне есть что сказать хану. Одно-единственное условие… капитуляция. Да и не хан он больше в моем понимании. Так, временная заноза, которую нужно вытянуть и все будет хорошо.

Мы выехали в нейтральную полосу. Примерно в полуверсте от своей Первой линии обороны. Менгли правильно рассчитал расстояние, он был равноудален от своих войск и от моих. Как только наши кони поравнялись с роскошно одетой татарской делегацией, я не стал ждать витиеватых восточных приветствий и ударил первым:

— Я жду от вас только одного — полной покорности. И если она случится прямо сейчас, я позволю вам и некоторым из ваших командиров уйти прочь налегке. Только на двух конях и с тремя телегами личного имущества.

Мой голос прозвучал в утренней степи сухо, жестко и абсолютно категорично.

Я смотрел на крымского хана сверху вниз, причем это получалось и фигурально и физически, и в голове ворочалась тяжелая, темная мысль. Насколько же, наверное, невыносимо унизительно было Петру Великому в первые годы его царствования, а до него — его батюшке Алексею Михайловичу и всем предыдущим русским царям, из года в год слать дань, эти позорные «поминки», вот такому вот чуду. Ну или его предшественникам, которые вряд ли сильно отличались это Менгли.

Я нисколько не хочу принижать мужество, свирепость и вековые воинские традиции Крымского ханства. Я лишь хочу сказать, что сейчас, в этот самый момент, они выглядели настолько безнадежно устаревшими, что становилось просто смешно. Наверное, не особо весело только тем людям, которые, как это уже было видно, были пригнаны под стены Перекопа, как скот, русским людям.

Татары взяли добычу. Казалось, что она огромна, но меня уверяли, что нет, это так, ниже среднего результативный по количество рабов, татарский набег. Несмотря на то, что силы были привлечены огромные, результативность людоловов низкая.

Но об этом, о людях поговорим. А пока я смотрел на дешевого хана. Нет, конечно, смотрелся он богато. Менгли II Гирей стоял передо мной в невероятно тяжелом, глухом халате из плотной пунцовой парчи, настолько густо расшитом золотой нитью, что ткань стояла колом, словно панцирь. Широкий шелковый кушак стягивал его оплывшую талию, на голове громоздилась объемная чалма с драгоценным плюмажем, а на ногах красовались сафьяновые башмаки с загнутыми носами, густо усыпанные крупными, небрежно ограненными изумрудами и рубинами.

Всё это буйство цвета и блеска было, безусловно, завораживающим, но разве что для заезжего фольклориста или этнолога. От хана пахло тяжелыми сладкими благовониями, конским потом и застарелым страхом. Низкорослый, слегка полноватый, с одутловатым желтоватым лицом и тяжелыми веками, прикрывающими раскосые глаза, он походил не на грозного владыку степи, а на музейный экспонат.

Но он оставался дешевым, ибо политического веса не было в этом человеке. Он не то, что не глыба в истории Крымского ханства, он песчинка. Но войдет в историю, конечно, как последний хан. Так себе…

Повисло вязкое, давящее молчание.

Я же, не торопясь, с подчеркнутой, вызывающей ленцой вытащил ногу из стремени и вальяжно перекинул ее через переднюю луку седла. Демонстративно развалился на коне. Явно насмехаясь, умышленно унижая хана своей позой, я продолжал молча буравить его взглядом.

Он всё проглотил. Ни один мускул не дрогнул на его лице, он сделал вид, что не замечает этого вопиющего нарушения всех мыслимых этикетов. Видимо, долгое пребывание в изгнании в Константинополе и годы униженного ползания на коленях перед османским султаном сделали свое дело. Гордость и степная спесь давно истерлись о мраморные полы Топкапы, и теперь честь и достоинство уже не так сильно свербили, когда приходилось стоять перед теми, кто действительно сильнее.

Наконец, его тонкие губы едва заметно шевельнулись. Стоящий чуть позади толмач, обильно потея и нервно кланяясь, начал бегло переводить гортанные, рубленые фразы хана:

— Уходи, урус гяур! — голос переводчика дрожал, но он старался 0,3просить Великого султана, чтобы тот не бил тебя слишком сильно.

Я криво усмехнулся.

— Тебе явно не хватает ума и дальновидности, Гирей, — произнес я медленно, тяжело роняя слова, чтобы толмач успевал вбивать их в голову хана. — Раз ты смеешь так со мной говорить. И раз ты совершил такую непростительную глупость, когда пошел на меня, сильного, своим слабым, растрепанным войском. Шел бы в своему хозяину, к султану. Но ты решил иначе. Зря.

Я подался вперед, опираясь предплечьем на колено, и жестко ткнул пальцем в сторону расшитой золотом груди:

— Ты ответишь за Бахмут. И за кровь ответишь. Это ты всё начал.

Ханские глаза-щелочки хищно сузились. Маска равнодушия треснула, под парчой и бархатом вдруг проступил загнанный в угол, но всё еще опасный политик.

— Чего ты хочешь, злодей? — с глухой, бессильной злобой выдавил он из себя, глядя на меня снизу вверх.

— Менгли, — обратился я к хану подчеркнуто фамильярно, сознательно втаптывая в грязь его монаршую гордость. — Не называй меня так, пожалеешь много раз. Ты проиграл. Прими!

Я обратился к нему по имени… Это унижение для бывшего хана. Так что после я выдержал долгую, звенящую паузу. Откровенно наслаждался открывшимся мне видом — тем бессильным бешенством, которое сейчас демонстрировал в моем разумении уже бывший, потерявший реальную власть повелитель Крыма.

По всем дипломатическим канонам я обязан был обращаться к нему витиевато, как к брату, свату или какому-нибудь дальнему венценосному родственнику. Общих корней у европейских и азиатских монархов с Романовыми наверняка хватало — сам черт ногу сломит, если начать дотошно разбираться в этой запутанной генеалогии. Но я намеренно назвал его просто по имени, как обычного простолюдина, который отныне не обладает вообще никакими титулами.

— Петр, — с трудом проглотив оскорбление и собравшись с мыслями, он решил неуклюже отзеркалить мое обращение.

— Нет. Во-первых, Петр Алексеевич. Но это для тех, кому я так позволю обращаться ко мне, — ледяным тоном осадил его я. — А во-вторых… Считай, что твое ханство уже целиком в моих руках. Дело осталось за малым. Или у тебя еще теплятся иллюзии, что я не разобью твое разношерстное войско в пух и прах? Даже не сомневайся. Просто уезжай. Возьми с собой калгу, своего младшего брата Селямета, и скачите без оглядки в Константинополь. Здесь вам больше не рады.

Желваки яростно заиграли на смуглых скулах главного вражеского переговорщика. Хан тяжело, с присвистом пыхтел, словно паровоз. Его челюсти скрежетали с таким омерзительным звуком, что я даже невольно ему посочувствовал: со стоматологией в этом суровом времени всё было очень и очень тускло. Еще сотрет свои зубы. Клыки-то стерлись, не хищник он, добыча. Да и были ли клыки, или только рассказы о их наличии?

А я продолжал вальяжно сидеть в седле, небрежно перекинув ногу через луку. Мой великолепно обученный аргамак изредка недовольно фыркал, пуская пар из ноздрей в прохладный воздух, но стоял под стать хозяину — как вкопанный. Казалось, так оно и было задумано, словно прямо сейчас неподалеку притаился живописец с мольбертом и старательно ваяет мое героическое изображение для потомков.

Кстати, об этом действительно следовало бы озаботиться всерьез. А то недавно нанял я столичных богомазов, чтобы портреты всех моих детей написали, и строго потребовал максимальной реалистичности. А они такого наваяли — смотришь на холст, а у человека такие неестественно огромные, вытаращенные глаза, какие можно увидеть разве что в японских мультиках моего далекого будущего.

Пожалуй, закажу-ка я монументальную картину: «Капитуляция крымского хана перед русским императором». Где бы только найти толкового баталиста-историка, который способен всё изобразить с фотографической точностью, без лишних аллегорий? Ничего, если понадобится, выпишем лучшего мастера из просвещенной Европы. И сделаем его русским. Думаю, что много картин стоило бы подобной тематике написать.

Если в моем будущем важнейшими инструментами государственной пропаганды стали кино, литература, яркие плакаты и рекламные ролики, то сейчас правильная картина способна заменить львиную долю того, что когда-то влияло на неокрепшие умы масс в будущем.

Эта циничная мысль стала отличным обоснованием. Во-первых, теперь не жалко потратить прорву времени на то, чтобы лично позировать художнику и просвещать его во всех тонкостях творящегося прямо сейчас исторического момента. А во-вторых, это оправдывало трату солидных сумм из казны. Хорошие живописцы нынче недешевы, а я уже привык рачительно считать государственные деньги.

— Такому не бывать! — взорвался наконец хан, брызгая слюной. — Русский император, неужто ты по скудоумию своему не понимаешь, что за меня заступится мой старший брат, великий падишах и султан⁈ Он придет сюда с двухсоттысячным войском, приведет многие пушки и разнесет тебя, как ты сам выразился, в пух и прах!

Всё шло точно по сценарию. Как и предполагалось, загнанный в угол хан предсказуемо начал прикрываться своим османским хозяином. А это только доказывало то, что крыть-то Менгли нет чем. Я же подспудно искал в ситуации нечто, что мог бы выкинуть бывший хан. Нет… его карты сыграны.

— Ну, во-первых, сильные всегда могут договориться, если, помимо грубой силы, у них есть еще и холодный разум, — я говорил размеренно, словно давал урок нерадивому ученику. — А во-вторых… Неужели ты всерьез полагаешь, что я буду и дальше молча терпеть, как моих подданных десятками тысяч угоняют в ясырь, как разоряют и жгут дотла села и города моей державы? Моей империи? Какой же я тогда император, если не могу защитить собственный народ? Так что, если потребуется, мы будем воевать со всеми, кто лишь косо посмотрит в сторону России. Но тебя, Менгли, в этой войне уже не будет. Да и ханства в прежнем виде — тоже. Останется лишь один выбор: принять подданство — либо османское, либо русское. Но об этом я буду говорить уже не с тобой. Ты — отыгранная фигура на этой шахматной доске. И пока я дарую тебе жизнь. Но не согласишься, то тебя ждет унижение. Я прикажу показать всем остальным, что ждет потомка тех, кто столетиями разорял Москву, убивал и полонил мой народ. Поверь, это будет отличное зрелище для моих верноподданных: наблюдать, как в бывшего хана летят гнилые овощи, и видеть тебя, запертого в тесную клетку, словно дикого зверя.

Он схватился за эфес своей сабли. Я тут же, почти синхронно, быстрым, до автоматизма выверенным движением извлек из седельной кобуры пистолет.

— Ты правда хочешь умереть именно так? Глупо и бесславно? — я вскинул оружие, наводя дуло прямо ему в переносицу. — Я ведь даже убивать тебя не стану — просто подраню, а мои люди скрутят тебя в бараний рог, прежде чем ты успеешь моргнуть. Ты взял с собой только знатных, но не воинов. И не сомневайся в этом ни на секунду. Здесь, за моей спиной, стоят такие волкодавы, что твоих щенков перещелкают в мгновение ока.

Я произнес эти слова нарочито громко, чтобы их услышали не только приближенные хана, но и все, кто наблюдал за нами с обеих сторон. По правде говоря, я очень надеялся на агрессию. Как один из вариантов для окончания переговоров. Если бы хан сорвался сейчас, обнажил саблю, это дало бы мне легальный повод схватить его как разбойника и с позором выдворить за пределы границ. Он бы нарушил правила переговоров.

Но лучше, чтобы хан проглотил унижение. Ведь монарха все равно определяют по его силе, особенно в таких, архаичных обществах, что из себя представляет ханство.

А мне нужно было послание, которое дойдет до самого султана. Я хотел, чтобы правитель Османской империи взглянул на того, кому доверился, и публично отрекся от него. Если султану нужен мир, пусть даже самый призрачный и временный, ему будет выгодно сделать из Менгли «козла отпущения». Свалить на него все грехи, обвинить в излишней самостоятельности и вероломстве, вопреки воле Стамбула — и тем самым расчистить дорогу для дипломатов.

Напряжение, вспыхнувшее между нами, как пороховой погреб от искры, так же стремительно начало угасать. Всему виной была его трусость. Менгли смотрел на темное дуло пистолета в моих руках, и было видно, как тяжело он сглатывает сухую слюну.

Он оказался недостойным потомком тех степных хищников, что некогда огнем и мечом проходили по русским землям. Те были жестокими врагами, настоящими сволочами, но в чем им нельзя было отказать, так это в железной решимости и готовности идти до конца. Династия Гиреев, похоже, окончательно выродилась. И не воспользоваться этим — преступление. Да уже… Я говорю с южной стороны, Менгли с севера. Он проиграл.

— Я жду твоего решения, — отрезал я, не сводя прицела с его лица, а свободной рукой сделав резкий взмах вверх — сигнал полкам приготовиться к атаке.

Тишина, воцарившаяся в степи, стала почти осязаемой. Каждый мускул на лице хана дрожал, он понимал: еще мгновение — и его судьба будет решена не словом, а сталью.

Менгли хранил угрюмое молчание. Тем временем из распахнутых ворот крепостей, чеканя шаг, начали мерно выходить русские пехотные полки. Прямо на ходу они слаженно перестраивались, образуя нечто наподобие древнеримских манипул. Это побатальонное каре было тем самым блестящим тактическим новшеством, которое в иной реальности много позже успешно применил бы светлейший князь Григорий Потёмкин.

— Твоё решение? — жестко потребовал я, обрывая затянувшуюся паузу.

Хан затравленно оглянулся, словно загнанный в ловушку степной зверь, инстинктивно ища поддержки. Но его нестройное войско застыло примерно в полуверсте от того места, где мы вели эти напряженные переговоры. На таком же расстоянии, но с другой стороны, стальной стеной стояли мои воины.

А я, признаться, глядя на выстраивающиеся каре, уже откровенно хотел на практике опробовать эту убийственную тактику. Ту самую, при которой в будущем даже турки, со всей их отборной тяжелой кавалерией и бесчисленной пехотой, так и не смогли смять небольшой отряд Потёмкина. Отряд, который тогда не только сумел отбиться, но и хладнокровно перешел в сокрушительное контрнаступление, полностью разгромив вдвое, а то и втрое превосходящие силы противника.

— Если ты пойдешь в атаку, то я вырежу всех русских, которые сейчас у меня в плену и которые находятся здесь! Всех до единого, как баранов перережем! — вдруг истерично выкрикнул Менгли.

Откуда он только набрался этой показной храбрости? А может, просто под тяжестью животного страха брякнул первое, что пришло на ум, и тут же сам до смерти испугался собственных слов. Потому как взгляд его судорожно метнулся к дулу пистолета, который я как раз неторопливо возвращал в седельную кобуру.

— Тогда слушай, чтобы все слышали! — рявкнул я, подавшись вперед. Я намеренно возвысил голос почти до властного крика, чтобы многочисленное сопровождение хана отчетливо разобрало каждое мое слово. — Уже за одну эту жалкую угрозу я требую, чтобы хан немедленно покинул войско, а вы все сдались на милость победителя! Иначе огнем и мечом я пройдусь по всем вашим кочевьям и поселениям! Вырежу татарский род подчистую и буду в своем полном, законном праве! Ибо жестоко мстить стану за каждую погубленную вами русскую душу. Так и знайте! И то же самое непременно произойдет, если останется в живых тот, кто до сих пор по глупости своей не понял, что он уже не хан и не правитель! Вы вольные люди! Вы вольны выбрать меня своим хозяином. Вере урона не будет. Все остальное — договоримся.

— Лучше я умру в бою! — с отчаянным надрывом выкрикнул он.

Понял, что власть, ее жалкие остатки, выскальзывают из-под пальцев. Или не понял, но почуял, как трусливый зверь может распознать опасность от хищника.

Резко дёрнув поводья, Менгли развернул своего взмыленного коня и, пришпорив его, спешно поскакал прочь, к рядам своего замершего в ожидании войска. Вот только я сомневался, что татары ждут сражения. Нет… Надеются, скорее, на чудо. Но для них чудес не запланировано, только если со знаком «минус».

— Я тебе всё сказал! — бросил я ему в спину, чтобы долетело вслед. — Узнаю, что хоть одного русского зарезали с того момента, как ты вернешься к своим, — пощады не будет всему твоему народу! Народу, за который ты обязан был отвечать, но который трусливо предал своим поражением!

Последнее слово было за мной. Это важно. И сказав это, я тоже круто развернул коня. Вскоре я уже неспешно въезжал в широкие ворота одной из крепостей, где мерный выход русских войск приостановился лишь на мгновение — ровно для того, чтобы почтительно пропустить своего императора.

Случайному наблюдателю могло бы показаться, что эти напряженные переговоры ни к чему не привели. Но я произносил все эти дерзкие слова не столько для самого хана. По нему и так было прекрасно видно: он откровенно трусоват, хоть и понимает умом, что в любом случае его теперь ждет либо смерть, либо бесчестие, презрение и глубочайшее унижение. Сдастся в плен или сбежит — позор. Даст безнадежный бой и закономерно его проиграет — позор несколько иного толка, но финал один: ему всё равно придется спасаться бегством.

Нет, я говорил это нарочито громко во многом для того, чтобы меня ясно услышали его приближенные. Те самые мурзы и беки, что стояли в полусотне шагов от своего поверженного повелителя. Мои самые тяжелые, самые жестокие слова были адресованы в первую очередь именно их ушам.

— На правый фланг нужно срочно вывести калмыцкую конницу, — на ходу бросил я Матюшкину, как только он, запыхавшись, подбежал ко мне сразу за массивными воротами крепости.

Потом обратился к Вейсбаху:

— Фельдмаршал, вы на правом фланге. У вас достаточно сил. По мере того, как станут продвигаться каре, сжимайте пространство для татар. Но старайтесь не вступать с ними в бой. Задача: предотвратить массовый прорыв.

— Будет исполнено, Ваше Императорское Величество, — решительно сказал Иоганн фон Вейсбах.

Ему явно не терпелось отомстить теперь и непосредственным врагам, которые шли в атаки под Бахмутом. Главное, чтобы только выдержки хватило.

Признаться честно, я даже не представлял, что татары смогут противопоставить той передовой тактике, которую мы собирались сейчас обрушить на их головы. По всем законам военной науки их ждал неминуемый, сокрушительный разгром. Единственное, что могло спутать нам карты — это если степняки прибегнут к излюбленной тактике своих далеких предков-монголов: начнут изматывать нас, стремительно отходя на безопасное расстояние, засыпая строй тучами стрел, и вновь откатываясь назад всякий раз, когда на них будут мерно накатывать пехотные каре и наша тяжелая кавалерия.

Вот только татарские стрелы в этой новой эпохе были уже не столь пугающим оружием. Триста шагов — максимальная дистанция, на которую можно было прицельно послать стрелу, да и то лишь из действительно добротного, тугого лука. А таких луков у крымчаков оставалось не так уж и много: ремесло забывалось, а их производство по-прежнему было делом крайне сложным и дорогостоящим. К тому же, это расстояние теперь с лихвой, да еще и с убойным запасом, покрывалось слаженными выстрелами из наших штуцеров.

Именно поэтому в каждом пехотном каре, в каждой нашей выстроенной «манипуле», сейчас скрывались особые отряды метких стрелков, вооруженных новейшими винтовками. Их главная задача — хладнокровно и методично выбивать всю крымско-татарскую элиту, мурз и беков, лишая орду управления. Как только падут командиры, рядовые воины дрогнут и быстро побегут: кто-то бросится сдаваться, а остальные кинутся прочь, спасая свои жизни.

Но для того, чтобы они не разбежались безнаказанно во все стороны, мне и нужны были быстрые, безжалостные калмыки. Мне совершенно не улыбалась перспектива того, что бескрайнее Дикое поле внезапно наполнится десятками мелких, обозленных татарских отрядов, перешедших к партизанщине.

Они могли бы окончательно перерезать наши линии снабжения, которые и без того изрядно хромали. И это несмотря на то, что графа Чернышева я искренне считал большой умницей. Да, он совершенно не годился в полевые командиры, но зато оказался если не гением, то исключительно талантливым интендантом и логистом. Эту сложнейшую, жизненно важную нишу в войсках он, похоже, закрывал просто безупречно.

— Начинайте наступление! — сказал я, когда уже был в башне одной из крепостей и приготовился к зрелищу.

— Ваше величество! — закричал генерал Ласси, наблюдающий за движением нашей несокрушимой силы. — Смотрите в трубу!

Голос его был перевозбужденным. Что там? Неужели Менгли повел вперед русских людей? Или прямо у нас на глазах их начинают убивать? Резко протянул руку, в которую тут же была вложена зрительная труба. Приложил к глазу…

От автора:

«Радист князя Московского» — необычное бояръаниме. Радиоинженер попадает в Россию 19 века, где правят телепаты. Но радио убивает монополию на дальнюю передачу данных! #592578