Глава 10

Варшава

18 июня 1725 год

Мария Дмитриевна уехала. Еще некоторое время публика молчала, потом начала шептаться, ну а еще через некоторое время, когда король, сославшись на головную боль, ушел… Зал взорвался.

Сперва обсудили, но это уже шепотом, где именно находится та королевская голова, которая разболелась, ну а после…

— Неслыханно! — кричали они.

— Скандал! — восхищались другие.

В это же время в бальном зале, где уже не были слышны тихие стоны польского короля, дипломаты продолжали прерванный разговор.

— Господа… — тихо, едва слышным шепотом произнес французский посланник, провожая взглядом опустевшие двери. — Полагаю, после этого беспрецедентного спектакля нам всем предстоит радикально пересмотреть свое отношение к России.

— Вы правы, — так же тихо, не сводя сузившихся глаз с того места, где только что стояла русская княжна, ответил австриец. — Если женщина есть суть отражение своего мужчины, и если она, будучи заведомо слабее, обладает такой силой… Не кажется ли вам, господа, что этот Пётр еще покажет Европе такую кузькину мать, что она затмит даже того Петра, которого мы знали десять-пятнадцать лет назад?

Произнося это, австрийский дипломат даже не подозревал, насколько мистически точно он был прав, интуитивно разделяя в своей речи двух совершенно разных Петров.

* * *

За стеной, как разъяренный улей, перебивая друг друга обсуждали скандал. И тут, в небольшой комнате, тоже. Но разница была в том, что там, в зале, хотели бы продолжения такого спектакля, тут же, в комнате, всячески думали его замять.

Единственный, с кем мог подобное обсуждать польский король, он же саксонский курфюрст, Август II Сильный, это его, уже даже скорее друг, чем министр…

Граф Якоб Генрих фон Флемминг, первый кабинет-министр, стоял позади монарха в идеальной, почти неподвижности скульптурного изваяния.

— Дьявол меня дернул, Флемминг, — глухо произнес он, не оборачиваясь. — Какая-то минутная блажь. Вино, музыка, эта гнетущая скука… и её черные валашские глаза. Княжна хороша!

— Вы говорите о женщине, которая делит ложе с русским императором. С тем, кто обещал с вас за все спросить. Еще за те игры, что вы, ваше величество, вели во время Северной войны, — сказал граф.

— Я король, Якоб! Правитель Речи Посполитой! Неужели я не имею права на мимолетную слабость к красивой женщине в собственном дворце⁈

Флемминг покачал головой, мол, ну сколько же можно.

— Вы имеете право на любые слабости, мой король. Но Речь Посполитая не имеет права на новую войну с Российской империей. Петр Алексеевич жив, путь мы и рассчитывали на иное, а его хватка с годами стала только крепче, а нрав — свирепее. Одно дело — политические интриги и споры о границах, и совсем другое — личное оскорбление. Царь не прощает покушений на то, что считает своим.

Август со скрипом опустился в глубокое кресло, с силой потер виски массивными пальцами, унизанными перстнями.

— Гордая девка. Давно таких не объезжал, — сказал Август.

— Она не просто девка. Она может быть поводом.

— Для чего? — недоуменно спросил король.

— Оскорбить любимую наложницу Петра сейчас — значит дать ему идеальный повод ввести еще больше войск в наши земли. Если княжна напишет русскому императору, нас немедленно обвинят в поругании чести российского двора. Царь только и ждет предлога, чтобы окончательно прибрать Польшу к рукам.

Король поморщился, словно от зубной боли.

— Нельзя позволить ей уехать с этой обидой! Она увезет этот яд к Петру. А если ему удастся война с Крымом?

— Ваше величество вы думаете в правильном направлении, — удовлетворенно сказал Флемминг.

Министр думал, что сложнее будет уговорить Августа объясниться с русской княжной.

— Вы должны, ваше величество, спасти вашу корону от русских штыков. Вы поедете за ней. И не как монарх к подданной, а как галантный рыцарь, ослепленный её неземной красотой и потерявший рассудок. Сошлитесь на помутнение, на чары валашской колдуньи, на проклятое саксонское вино — на что угодно.

Король тяжело задышал, раздувая ноздри, но слушал не перебивая.

— Перехватите её карету на тракте, — продолжил министр с беспощадной логикой. — Подарите ей бриллианты, достойные императрицы — возьмите парюру из государственной казны, я уже распорядился подготовить шкатулку. Упадите перед ней на колени прямо в дорожную грязь, в конце концов. Вымаливайте прощение так, как умеете только вы. Вам это всегда удавалось блестяще.

Август криво, безрадостно усмехнулся.

— Ты безжалостен, Якоб. Умеешь бить по больному. Но ты прав. Моя гордость стоит гораздо дешевле, чем гнев живого Петра.

* * *

Крым. Перекопский перешеек

18 июня 1725 года

Орудия громыхали так, что земля ходила ходуном. Тяжелые пушки стояли каждые сто метров вдоль всей изрытой траншеями линии обороны. Огонь вели непрерывно. Здесь вперемешку работали и трофейные турецкие стволы, и русские единороги. Как выяснилось после взятия позиций, на складах Перекопа татарско-турецкий гарнизон бросил превеликое множество отличных орудий. Видимо, у неприятеля критически не хватало обученных пушкарей, да и запасы пороха оказались не столь впечатляющими.

Зато у русской армии пороха было в избытке — хватило бы отразить любую контратаку и выдержать еще несколько штурмов перекопских укреплений. Впрочем, интендантам уже следовало крепко озаботиться логистикой: обозы из Изюма, Харькова и Сум должны были формироваться бесперебойно и тянуться к Перекопу непрерывной пуповиной. Ведь большое дело на полуострове только начиналось. Впереди лежал Бахчисарай.

— Вот же настырный Менгли-гирей, — спокойно произнес я, складывая тяжелую подзорную трубу. С высоты каменной башни мне была прекрасно видна вся разворачивающаяся в степи диспозиция неумелой вражеской атаки. — Настырный. Но какое счастье, что он такой предсказуемый дурак.

Я криво усмехнулся, медленно опуская тяжелую латунную подзорную трубу. Глаз немилосердно слезился и резал от долгого напряжения — всё-таки этот, далеко не совершенный оптический прибор, давал сильное искажение по краям линзы. Да и рука, признаться, изрядно замлела. Вот так стоять, замерев на пронизывающем степном ветру на протяжении доброго получаса, и неотрывно смотреть в окуляр за маневрами неприятеля — оказалось занятием весьма утомительным.

Менгли-Гирей всё же привел свою орду к Перекопу. Впрочем, деваться ему было решительно некуда. Будь его воля, он, хитрый лис, наверняка предпочел бы отсидеться, а то и вовсе предал бы собственную семью ради сохранения власти. Но там, за спиной, в роскошных садах Бахчисарая, оставался его гарем, его наследники. А главное — он физически не мог проигнорировать яростное мнение тысяч крымско-татарских беев и простых нукеров, которые рвались спасать свои кочевья от русских штыков.

Они ломились на наши позиции как-то первобытно, бездумно, ослепленные фанатизмом, словно единственным их желанием было поскорее умереть. В первый миг, когда пыльное облако только взвилось над степью, я грешным делом подумал, что нам предстоит исключительно тяжелая, кровавая работа. Тогда показалось, что весь горизонт до самого края неба плотно устлан конными лавами врага.

Но сейчас, наблюдая за боем с высоты каменной башни, я видел лишь то, как холодно и методично, залп за залпом, стирается в кровавую пыль всё войско крымских татар. Картечь выкашивала их целыми рядами. Это бойня уже переходила все тактические грани, за которыми стояла не военная логика или хитрость, а абсолютная, самоубийственная глупость, стремительно перерастающая в массовое безумие. Как можно с кривыми саблями в таком сомкнутом строю ломиться на вкопанные пушки и шеренги стрелков с нарезными ружьями?

К слову, я сейчас не испытывал ни малейшего сожаления о том, что неприятель уничтожается сотнями и тысячами, устилая телами подступы к валу. Кто-то сердобольный в Петербурге мог бы порассуждать об излишней жестокости, дескать, не дело так истреблять живых людей. Но во мне кипела холодная, давняя ярость. Меня до глубины души задел тот факт, какие именно орудия мы захватили в крепости.

Их оказалось более сотни. Некоторые запалы были забиты ржавчиной, но я предвидел подобное и привел с собой толковых артиллерийских мастеров, которые в кратчайшие сроки вернули стволам боевое состояние. Так вот, эти пушки были отлиты с двуглавым орлом! Ни ленивые турки, ни крымчаки за долгие десятилетия даже не удосужились сбить кованых русских орлов с бронзовых казенников. Наши. Русские пушки.

И сейчас для меня совершенно особыми, мрачными красками заиграл тот исторический факт, что моя сводная сестрица Софья со своим фаворитом, князем Василием Васильевичем Голицыным, устроили в прошлом веке это беспримерно глупое, позорное мероприятие, гордо названное «Крымскими походами». Видимо, те бравурные реляции, что до сих пор пылятся в архивах и которые прямо сейчас скрупулезно инвентаризируются командой моего первого статс-секретаря, содержат далеко не всю правду о потерях.

У меня сложилось четкое, подкрепленное вот этими самыми трофеями впечатление: при паническом отступлении Голицына множество первоклассных пушек было попросту брошено посреди дикой степи. Позже татары спокойно приволокли их сюда, на перешеек. А поскольку никакой серьезной угрозы со стороны Москвы для Крыма долгие годы не существовало, эти орудия свалили в большие каменные амбары, где они пылились как бесполезный металлолом.

Нам несказанно повезло. Если бы турецкий султан и крымский хан хоть на миг всерьез заподозрили, что мы придем сюда с такой мощью, они бы загодя нагнали из Османской империи сотни опытных пушкарей, завезли бы горы пороха. А то, глядишь, и вездесущие французы подсобили бы своим восточным друзьям толковыми инженерами-фортификаторами. И вот тогда ситуация обернулась бы катастрофой. Эту твердыню мы брали бы либо с чудовищной кровью, положив в ров половину армии, либо умылись бы этой алой жидкостью и, несолоно хлебавши, с позором покатились бы назад.

К чему я веду эти мысленные рассуждения? Да к тому, что я, при всем своем монаршем статусе, тоже живой человек, и мне порой отчаянно хочется банального признания моих заслуг. А если я сам себя мысленно не похвалю, то кто же это сделает искренне? Льстецов при дворе, разумеется, хватает с избытком, хотя я и ввел жесткую моду требовать от окружения исключительно суровую правду. Но ведь эти люди не знают всей подноготной. Они не обладают и малой толикой той широты картины мира и того «послезнания», которым владею я. Им попросту не дано ведать о том, что *могло бы* произойти, сложись обстоятельства иначе, и о том, что неминуемо должно случиться в самое ближайшее время.

— Ваше Величество, они откатываются, — негромко, но с явным профессиональным удовлетворением сообщил мне генерал Пётр Петрович Ласси.

Благодаря своему послезнанию я был прекрасно осведомлен об этом талантливом ирландце. Я помнил, что в моей прошлой истории он принимал самое активнейшее участие в достаточно успешной, но вместе с тем изнурительной и крайне спорной войне с турками в конце тридцатых годов восемнадцатого века.

Я давно и пристально присматривался к этому человеку. Вот и сейчас я держал его при себе на командном пункте. Поначалу наш тандем выглядел так: Ласси отдавал черновые распоряжения, а я лишь кивал, своим авторитетом подтверждая то или иное тактическое решение генерал-лейтенанта.

По сути, он выступал в роли моего главного военного советника, своего рода «запасного генерала». Не зная его лично в этой реальности, я сперва не стремился слишком близко подпускать ирландца к управлению армией — по крайней мере, к тем её элитным частям, которые прямо сейчас проходили через горнило моей глубокой модернизации. Но надо признать: впечатление как полководец он оставлял исключительно приятное.

Ласси был абсолютно прав: татары действительно начали спешно оттягиваться от наших редутов. Потеряв по всей линии соприкосновения тысячи убитыми — навскидку, в степи полегло не менее трех с половиной тысяч всадников, — они, видимо, наконец-то осознали простую истину. Ломиться с голой саблей на ощетинившуюся пушками стену — верный способ разбить собственный лоб, а не разрушить непреодолимое препятствие.

— Скоро будут переговоры, — уверенно произнес я, наблюдая в подзорную трубу этот приятный глазу отход, всё больше напоминающий паническое бегство.

— Ваше Императорское Величество, дозвольте отдать приказ, дабы наша кавалерия прошлась вдоль первой линии обороны и изрубила тех, кто замешкался при отходе, — учтиво, но с холодным расчетом произнес Ласси на чистом английском языке. Здесь, на службе у русского императора, это был наш тайный шифр.

Никто из присутствующих в свите офицеров и денщиков не понимал ни слова из того, о чем мы переговаривались. Приказы затем приходилось дублировать по-русски. Да, возникала небольшая временная заминка, но в реалиях тогдашней, не столь скоротечной войны, это было вполне уместно. Тем более, базовую систему визуальных сигналов — примитивную, обозначающую отступление или фланговые удары, — мы уже успели разработать. Но сейчас для передачи сложного приказа придется посылать конного вестового.

— Передайте приказ от моего имени командующему флангом, — я опустил трубу и посмотрел ирландцу в глаза. — В нем должно четко звучать: ни в коей мере наша кавалерия не должна удаляться более чем на полверсты от первой линии обороны. Пускай драгуны пройдутся лишь по самому краю, зачищая подступы. Увлекаться преследованием в дикой степи я категорически запрещаю.

Наша тяжелая кавалерия изготовилась ударить в нужный момент, чтобы окончательно смять неприятеля. Вот только этого момента, по моему разумению, так и не наступило. Татары вовремя оттянулись, не став до конца крошить свои силы в бесполезных приступах на наши оборонительные линии.

Тем не менее, через перекопские рвы тут же начали наводить проходы, проворно устилая их бревенчатыми мостками, и русская конница рванула вдогонку. Многих поймать на отступлении не удалось, но, как мне доложили позже, еще несколько сотен замыкающих татар были изрублены в мелкое крошево.

Казакам я дал отмашку: пускай выходят в поле и ловят бесхозных лошадей, которые не успели уйти вслед за татарским лагерем. Я прекрасно понимал, что именно это зрелище станет для степняков самым горьким унижением. Ударить в ответ они сейчас не могли при всем желании. Им требовалось немало времени, чтобы хоть немного зализать раны, перегруппироваться и снова пойти в атаку. К тому же их пыл надежно остужали стоящие в резерве на фланге пять отборных драгунских полков под командованием фельдмаршала Вейсбаха.

Офицеры моей свиты повернулись ко мне. Все смотрели так выжидательно, что было совершенно очевидно, каких именно слов они сейчас ждут.

— Хорошо, празднуем викторию! — громко объявил я. — Но немедленно назначить дежурных офицеров, которые будут неусыпно бдить как за Сивашом — чтобы татары под покровом ночи не сделали тот же выверт, что удался нам, — так и за самим Перекопом. Остальным я разрешаю сегодня повеселиться.

Как говорится, я там был, мёд-пиво пил, да по усам текло… Впрочем, насчет напитков я был крайне осторожен. Надеюсь, сердечко у меня в этом теле вполне нормальное. По крайней мере, ни тахикардии, ни пугающе учащенного сердцебиения в последние дни я за собой не замечал, несмотря на то, что из-за недосыпа просто упивался крепким кофе.

Поэтому на праздничном ужине я позволил себе выпить лишь немного сухого красного вина. Поднял тост за мужество русского солдата, за верность долгу, за честь офицера и за несокрушимость нашего оружия, пригубил из кубка — и на этом остановился. А потом весь вечер, пока генералы в буквальном смысле упивались — и сладким вкусом победы, и горячительными напитками, — я методично цедил свой кофе.

Когда над степью забрезжил рассвет, стало ясно, что поспать не удастся. Сон не шел абсолютно. Зато шли другие вести. Меня звали поговорить… Что ж… поговорим в какой форме мне принимать безоговорочную капитуляцию.

От автора:

Оказавшись в начале 80-х, я создам лучшую версию игровой индустрии

Без лутбоксов, DLC, игр-сервисов и прочего ГМО

#538906