Глава 16

Москва

27 июля 1725 года

Подвал купеческой усадьбы на Ордынке еще никогда не принимал одновременно столько знатных гостей. Сложно было даже вообразить, чтобы надменный боярин Василий Федорович Салтыков, архиепископ Григорий Дашков и шебутной Ванька Долгоруков сидели бок о бок с представителями купечества. Причем того самого купечества, которое десятилетиями глухо платило государству двойной налог и тайно обустраивало вот в таких подвальных катакомбах молельные места, где главенствовало двоеперстие и старая вера предков.

Но представить то, что они будут восседать еще и рядом с «монахами», теми ярыми фанатиками старой веры, что не перестают вести войну против официального православие, это и вовсе уму не постижимо. Но нужда прижмет и не так раскорячишься. А когда еще и ненависть, жажда власти застилает глаза, то хоть в сговор с самим дьяволом, лишь бы только добиться вожделенного.

Василий Федорович вел себя сдержанно, всеми силами стараясь не показывать, что присутствие многих людей подлого сословия здесь ему физически неприятно. Не по чину боярскому с мужиками в подполе прятаться. Однако острее всех свое незавидное положение понимал архиепископ Григорий Дашков: если в Синоде или Тайной канцелярии станет известно о его визите в старообрядческую молельню, лишением сана он не отделается — пойдет на плаху.

А вот Ваньке Долгорукову на всё было плевать. В своей слепой, разрушительной, почти подростковой злобе и ненависти он был готов хоть собственную голову сложить, лишь бы наказать обидчика своей семьи. В одночасье Ванька лишился чуть ли не половины всего наследства: Долгоруковы были вынуждены заплатить астрономический миллион рублей в казну лишь за неосторожные слова, даже не успев сделать хоть что-то реальное для подготовки убийства царя.

Так что Ваньке море было по колено. Он находился здесь вопреки воле родного отца. Старший Долгоруков жестокий урок усвоил: понял, что с императором шутить смертельно опасно, и решил затаиться. Выждать время, чтобы потом верной службой — ну или привычным тихим воровством — мало-помалу восстановить пошатнувшиеся капиталы семьи. Но младший жаждал крови прямо сейчас.

— А что, владыка никонианский, в старую веру подался? А ну, перекрестись двумя перстами! — дерзко потребовал монах в абсолютно черной рясе, сверля архиепископа фанатичным, тяжелым взглядом из-под густых бровей.

Взглядом неукротимым, яростным — таким, наверное, обладал знаменитый мятежный протопоп Аввакум, ставший для староверов непререкаемым кумиром, вопреки библейской заповеди «не сотвори себе кумира».

— Не креститься я сюда прибыл. А для того, чтобы в союз с вами войти заради того, чтобы антихриста изничтожить, — пробасил Дашков грозным голосом, не отводя глаз от фанатика.

— А что, потом патриархом нашим хочешь стать? Так у вас, отступников, начальство уже есть. Как пить дать — латинянин этот Прокопович! — желчно выкрикнул из полумрака еще один старообрядец, суровый «гусляк».

Ничего не оставалось последнему оплоту старой боярской аристократии, обделенным властью москвичам, как идти на унизительное соглашение с раскольниками. Своими руками действовать они уже опасались.

В глухих лесах под Москвой, в Гуслицах, располагалась самая ожесточенная и многочисленная старообрядческая община. Как сказали бы в ином времени — это была настоящая тоталитарная секта с жесточайшей иерархией и такой степенью промывки мозгов, что гусляки еще и драться будут между собой за право первыми взойти на костер за веру.

Но именно это им и было нужно. Других таких бойцов, готовых без колебаний напасть на русского императора — да еще и под пытками в застенках не выдать тех, кто их нанял, — было попросту не найти.

— Мы дадим оружие. В достатке дадим: и ружья, и порох, и свинец, — взял слово боярин Василий Федорович Салтыков, подавшись вперед и понизив голос до хриплого полушепота. — Мы ведь знаем, что среди тех, кто ныне прячется в гуслицких лесах, хватает солдат-дезертиров, которые умеют этим оружием обращаться. Немало там и тех, кто от казаков бежал еще во время бунта Булавина, людей отчаянных, пороху нюхавших. Разве же за веру свою истинную умереть не желаете? Разве хотите и дальше смиренно мириться с властью антихриста, по лесам аки звери прячась?

— Мы-то хотим, — медленно протянул монах. — Но разве же мы слепцы несмышленые? Разве не понимаем мы, чего на самом деле хотите вы?

Монах говорил тихо, но его голос гулко разносился под сводчатым кирпичным потолком подвала. Это был человек пугающей, бледной худобы: казалось, сухая, пергаментная кожа туго обтягивает голый череп, на котором совершенно нет ни мяса, ни жира. Лишь под густыми, насупленными бровями лихорадочно горели пронзительные черные глаза.

Он обвел тяжелым взглядом своих соратников, таких же суровых мужиков в черных рясах, и снова уставился на вельмож.

— Разве же после того, как дело сладится, наступит на Руси Царствие веры истинной? Ой ли… А правда в том, что ты, Григорий, — монах дерзко, без почтения ткнул костлявым пальцем в сторону архиепископа, — не стал патриархом. А как был избран на это место прихвостень антихриста Феофан Прокопович, так в тебе черная обида и затаилась. А ты, Василий Салтыков? Боярин знатный, да только государь слушать тебя более не желает и от двора своего прочь отодвинул. Али я не понимаю, чьи интересы тут сплелись? Мы, братья, всё прекрасно понимаем. Как понимаем и то, отчего здесь сидит юный Иван Долгоруков. Зело огорчился Ванька, что государь с его семьи виру за дерзость взыскал превеликую, чуть по миру не пустил. Вот вы и пришли к нам, сирым.

В подвале повисла тяжелая, звенящая пауза, нарушаемая лишь треском свечей. Ванька Долгоруков, вспыхнув от оскорбительного тона раскольника, дернулся и хотел было вскочить, чтобы выплеснуть всё кипящее внутри негодование. Его рука инстинктивно легла на эфес шпаги. Но он стиснул зубы и промолчал, сдавленный с двух сторон тяжелыми, предупреждающими взглядами Салтыкова и архиепископа.

— Желания и помыслы у нас, может, и разные, — холодно отрезал Салтыков, — но враг у нас один. Если его не станет — тогда и договариваться меж собой станем, как дальше жить. Уже за один тот факт, что мы к вам в подпол спустились, с нас бы головы на плахе сняли. А после — царем станет Петр Алексеевич. И уж поверь, найдутся верные люди, кои нашепчут и напомнят новому государю, кто именно убил отца его.

— Напомнят, это верно, — усмехнулся монах, обнажив желтые зубы. — Да только вряд ли скажут те имена, которые вслух произносить не стоит. Вот как батюшка Ивана… Разве уж он к тому делу не причастен? Или вы, господа хорошие, в своих дворцах думаете, что если мы ушли в глухие леса, то ослепли и оглохли? Что мы не смотрим за тем, что происходит в русской державе? Ошибаетесь. За делами антихриста и двора его мы следим со всем тщанием.

В подвале вновь началась молчаливая, полная ненависти игра взглядов. Жестокое, невидимое противостояние между фанатичным лесным старцем и облаченным в шелка архиепископом.

Григорий Дашков смотрел на раскольника и ловил себя на страшной, совсем не христианской мысли. Он с превеликим удовольствием посмотрел бы, как этого дерзкого монаха волокут на костер. И не только его. Он бы с радостью бросил спичку в сруб, чтобы вся эта непокорная община в Гуслицах сгорела дотла вместе с их двуперстием.

Вот только Дашков понимал и другое. И понимал он это, к своему ужасу, в гордом одиночестве. Высшие иерархи православной церкви пребывали в растерянности и страхе. С одной стороны, они до икоты ужаснулись тому, как жестоко был показательно убит Рязанский архиепископ. С другой стороны, многие в Синоде трусливо посчитали, что достаточно самого факта номинального восстановления патриаршества. Мол, буря миновала. Церковные владыки наивно надеялись просто пересидеть ненавистного реформатора Феофана Прокоповича в тишине монастырей, а уж потом, когда всё уляжется, выбрать себе того патриарха, которого пожелает сама верхушка духовенства.

Вот только царь оказался живее всех живых. Враги тайные и явные годами ждали, когда он помрет от болезней или надорвется, а он, гляди-ка, словно двужильный: то на войну в седле скачет, то прямиком с баталий по заводам с инспекциями поехал. Прямо сейчас в Туле оружейников муштрует! А ко всему прочему — еще и очередную блудницу-безродную возле себя пристроил. И не ровён час, при его-то сумасбродном нраве, опять провозгласит эту девку законной императрицей!

И на фоне этого кошмара Григорию Дашкову было уже абсолютно неважно, что государь пошел на некоторые уступки. Неважно, что скандальные ассамблеи в Петербурге давно не проводились, а если и собирались двором, то были весьма скромными и без прежнего пьяного разврата. Неважно даже то, что царь щедро выделил из казны немалые деньги на строительство новых, величественных храмов как в Москве, так и в новой столице на Неве. Для Дашкова всё это были лишь подачки сатаны. И ради того, чтобы свергнуть эту власть, он готов был заключить договор хоть с самим дьяволом, не говоря уже о лесных еретиках.

Парадокс ситуации заключался в том, что в этом подвале никто даже не вспоминал о том, что прямо сейчас император занимается воистину богоугодным делом. Он железом и кровью вычищал крымскую скверну, рубил под корень татарские набеги, чтобы степные людоловы больше не арканили православных крестьян и не гнали их тысячами на невольничьи рынки Кафы, верстая в вечное рабство.

Но такова уж человеческая природа: ни один, даже самый великий правитель, никогда не угодит всем и каждому. Особенно, если государственные интересы начинают бить по чужим кошелькам и вековой власти.

У каждого здесь была своя, глубоко личная, корыстная правда. Боярин Салтыков был почти уверен: раз уж повадился император выбивать деньги на свои нескончаемые реформы и войны из богатых людей России, то он не остановится. И древний, богатейший род Салтыковых становится одним из главных претендентов на то, чтобы принудительно расстаться со своими миллионами.

А ведь живых миллионов-то в сундуках и не было! Вся сила — в землях да крестьянах. Это значит, что ради царских прихотей придется спешно распродавать родовую землицу за бесценок, либо закладывать ростовщикам весь будущий урожай этак на три-четыре года вперед. Смириться с этим Салтыков не мог.

А Григорий Дашков тем временем в своих честолюбивых мечтах уже откровенно примерял на себя мантию полноправного русского патриарха. Нынешний фаворит государя, Феофан Прокопович, ему не просто не нравился. Это было нечто гораздо большее. Это была такая всепоглощающая, черная зависть и ненависть, которую нельзя было побороть ни смирением, ни долгими ночными молитвами.

— Понятно всё с этим, — тяжело уронил слово значимый и невероятно богатый московский купец Лука Филантьев. — Буде дружку стращать. Дело обдумать потребно.

Именно его стараниями, его тайными пожертвованиями во многом и держались старообрядческие общины. Обладая колоссальными капиталами, с которыми он мог бы не просто соревноваться, но и с легкостью превосходить в роскоши большую часть родовитых аристократов, Филантьев и вся его разветвленная семья были убежденными старообрядцами. Такими же тайными раскольниками, как и многие другие купцы по всей России, ведущие двойную жизнь.

— Что ж вы раньше к нам не пришли? — прищурился Филантьев, глядя на бояр. — В Туле и можно было бы сладить то дело, о котором вы так складно поете. Демидовы ведь тоже зело недовольны тем, как государь их под себя прогибать стал. В Туле много демидовских людишек, подсобили бы.

Услышав это, Салтыков и архиепископ удивленно переглянулись. Для них это было новостью. В высоких столичных кабинетах всегда считалось, что горнозаводчики Демидовы — сугубо царские, преданные до гроба люди. Да, ни для кого не было секретом, что тысячи старообрядцев бежали от гонений на уральские и тульские заводы к Демидовым, и те охотно укрывали беглецов от сыска.

Но аристократы считали это исключительно проявлением практичности заводчиков: ведь раскольники совершенно не пили, не воровали и работали на домнах как заведенные машины, а то и лучше. Именно дешевый и фанатичный труд раскольников был одной из главных причин, почему демидовская промышленная империя так стремительно богатела. А теперь выясняется, что и там зреет бунт.

— Так что, люди честные, решаем? За веру дедов наших встанем! Али погибнем все, али ничего иного нам не останется, как зверя этого убить, — решил взять слово другой купец, Еремей Шустов, видя общую напряженную обстановку и желая подтолкнуть собравшихся к окончательному решению. — А то, что зверь этот одно время агнцем старался притвориться, так знаем мы цену его хитрости. Антихрист он и есть. А что нынче пьянствовать перестал да в кутежах не замечен, знаете отчего? То он хочет сохранить подольше свою земную сущность, чтобы успеть повергнуть нас всех в адское пекло, коли раньше этого не успел! Довершить свое черное дело хочет, загубить души христианские!

Слова Шустова упали в благодатную почву, подвал одобрительно загудел. Но практичного Луку Филантьева голыми лозунгами было не пронять.

— То всё так, — осадил он распалившихся братьев по вере. — Но что конкретно нам-то будет с того, господа хорошие?

Хмурый монах с черепоподобным лицом резко повернулся и посмотрел на купца с брезгливым недоверием: — А что, купец, ты во всём лишь материальной выгоды ищешь? Али в Царствие Небесное мученическим венцом попасть не хочешь?

— Хочу, отец, отчего же не хотеть, — спокойно и веско ответил Филантьев, не опуская глаз перед фанатиком. — Да только если после его смерти на троне останется всё как есть, если к власти снова придут те, кто будет веру дедов наших поганить и налогами нас душить, так в чем же смысл тогда наши головы под топор класть?

Салтыков понял, что наступил момент для главного козыря. Торг начался. — Те, кто в деле этом участие примут, — графами да баронами станут. Торговые пошлины снимем, вольности дадим, — выдал самую жирную приманку Василий Федорович, внимательно следя за реакцией купцов.

— Эко! Мягко стелешь, боярин, как бы спать потом слишком жестко не пришлось, — недоверчиво усмехнулся в бороду еще один влиятельный гость, купец Кондратий Ширяев.

— На том крест целую и твердое слово мое даю! — твердо отчеканил Салтыков, хлопнув ладонью по столу.

Монах перевел тяжелый, пронизывающий взгляд с боярина на архиерея. — Слово светского вельможи — это одно. А какое слово будет твое, владыка отступников? — спросил он у Григория Дашкова. — Чем поручишься?

Архиепископ Дашков сглотнул вязкую слюну. Ради своей цели ему сейчас предстояло совершить сделку с самым страшным для него дьяволом. Он посмотрел в черные глаза раскольника и произнес:

— Скиты жечь ваши перестанем. В покое оставим. Не в один день, не сразу, но латинян и реформаторов из Синода изгоним и веру вашу старую восстановим в правах.

Произнося это вслух, Григорий внутренне прямо содрогнулся от отвращения и собственного богохульства. Он лгал. Лгал так страшно, что боялся, как бы потолок этого подвала не обрушился на его голову прямо сейчас. Но ради заветного патриаршего куколя он был готов сказать им всё, что они хотели услышать.

Обман. Прямо сейчас, глядя в черные глаза раскольника, он откровенно и безбожно лукавил. Но разве может считаться грехом тот обман, который совершается во имя спасения Церкви и истинной Веры? Разве грешно использовать еретиков-староверов, чтобы очистить Синод от скверны реформаторов? Для архиепископа Григория Дашкова ответ на этот внутренний вопрос был абсолютно очевиден, иначе бы он никогда в жизни не переступил порог этого подземелья и не вел бы себя так уверенно. Пусть эти фанатики сделают грязную работу, а там Господь рассудит.

Под кирпичными сводами повисла тяжелая тишина. Монах молчал долго. Его пронзительный, колючий взгляд, казалось, пытался пробить броню архиерейского облачения и вывернуть душу Дашкова наизнанку, выискивая там фальшь. Наконец, худые плечи раскольника чуть опустились.

— Будут вам гусляки, — глухо, но веско произнес монах после долгих раздумий. — Дадим мы вам тех людей, которые с великой радостью жизнь свою земную готовы отдать, только бы успеть антихриста за собой в ад низвергнуть.

Сказав это, он резко, без малейшего почтения к знатным гостям встал из-за дубового стола. Следом за ним, словно по невидимой команде, бесшумно, как тени, поднялись и его суровые соратники. Не прощаясь, они первыми двинулись к узкой каменной лестнице. И только после того, как черные рясы растворились в темноте прохода, все остальные — и боярин, и архиепископ, и Ванька Долгоруков — стали молча подниматься со своих мест, спеша покинуть этот душный, пропахший воском и заговором подвал.

Последним выходил хозяин усадьбы — купец Лука Филантьев. Он задержался, задумчиво оглядывая опустевшие лавки и неспешно гася тяжелой ладонью оплывшие свечи. Он понимал масштаб того, что только что произошло. Ведь именно здесь, в тайных катакомбах под его собственным домом на Ордынке, только что сплелась воедино страшная, разрушительная сила. Сила, которая готовилась сделать, пожалуй, свою последнюю, самую отчаянную и кровавую попытку хоть что-то изменить в судьбе всей Российской империи. И пути назад теперь ни у кого не было.

* * *

Тула.

28 июля 1725 года.

Может, я всё-таки совершил ошибку, отправив его сюда. Абрам Петрович Ганнибал — безусловно, человек в высшей степени деятельный и преданный. Но я замечал, что простые мастеровые его до одури боятся. И это реальность: люди этого времени, тем более в глухой провинции, совершенно не привыкли видеть перед собой человека с эбонитово-черной кожей. Для них он — выходец из преисподней.

А проблема состояла в том, что сам Абрам из кожи вон лез, чтобы заставить мужиков себя слушать и вникать в чертежи. Доходило до смешного и грустного одновременно: при нем неотлучно находились двое крепких гвардейцев, которые то и дело буквально держали за руки вырывающихся мастеровых, чтобы те не сбежали и отвечали на вопросы, которые ставил перед ними Ганнибал.

— Что, крестник, тяжко тебе приходится? — спросил я.

Было видно, что он стоит передо мной ни жив ни мертв, вытянувшись во фрунт. Конечно же, я заранее предупредил тульские власти о том, что собираюсь посетить город. Учитывая все те грандиозные нововведения, что были заложены мной еще в Петербурге, когда я только формировал команду для серьезного витка промышленной революции, не проинспектировать лично здешние заводы я просто не мог. И сейчас, находясь у ворот одного из таких, с позволения сказать, «заводов», я и встретил своего арапа.

Ганнибал искал возможности поговорить со мной еще с утра, но, по протоколу, сперва я поехал к губернатору. А уже потом отправился сюда. Губернатора же в этот момент крепко взяла в оборот моя женщина: Мария Дмитриевна пытала несчастного чиновника на предмет того, какие в городе необходимо открыть учебные заведения.

Она всерьез подумывала о том, чтобы создать в Туле публичную библиотеку для бесплатного чтения всех желающих — разумеется, под строгим государственным надзором. Затея была благая, вот только книги нынче стоят астрономически дорого. И эту проблему тоже нужно было решать, но для начала следовало хотя бы наладить собственное производство бумаги на должном уровне.

— Никак нет, Ваше Императорское Величество, не сложно! Выполняю ваши поручения со всем тщанием! — набравшись сил и показной лихости, браво отрапортовал мне Ганнибал.

— Пусть так, — жестко, чеканя слова, оборвал я его. — Только ты мне не ври, Абрам. Если что-то у тебя здесь не получается, то, значит, это не получается и у всей России. Помни об этом. Уж лучше честно попросить помощи или даже выдержать мой тяжелый кулак на своем лбу, но дело сделать. Ты меня понял?

Абрам поник. Вся лихость с него мигом слетела.

— Понял, батюшка-император, — тяжело вздохнув, признался он. — Сказать по правде, бегают они от меня, как от черта рогатого. Понимаю я всё… Умаялся уже за ними по цехам гоняться да уговаривать.

— На Руси, крестник, есть такая старая поговорка: встречают по одежке, а провожают по уму. Лицо твое для них в диковинку, это верно. Вот ты и покажи всем, что ты умен. Найди, о чем с мужиком толково поговорить, найди, что посулить, покажи, что реально можешь сделать для облегчения их каторжного труда. И тогда они в тебе уже не черта увидят, а как бы не ангела-спасителя. Русский человек — он отходчив, и за ласку да справедливость всегда добром отплачивает.

Я сделал короткую паузу и усмехнулся: — Ну, а уж когда всё-таки не отплачивает, то можно и дрыном пройтись. На то у тебя и гвардейцы в помощниках.

Похлопав Абрама по плечу, я повернулся и посмотрел на то место, куда мне сейчас предстояло зайти. Нет, особой барской брезгливости у меня сроду не было, но то, что предстало моим глазам, походило скорее на ветхий амбар для скотины, чем на передовое производство. Это было не кирпичное, основательное строение, а почерневший от времени и копоти огромный деревянный сруб, возведенный, наверное, еще во времена царя Алексея Михайловича и первых промышленников Виниусов.

Внутри натужно, с лязгом и скрипом, шумели механизмы. Главное водяное колесо работало, но, как по мне, вращалось непозволительно медленно. Весь этот завод был изначально поставлен не в том месте и не по уму.

Сейчас, когда стояла летняя жара и река сильно обмелела, энергии водяного привода для тяжелых станков и мехов попросту не хватало. Вон, в стороне я уже видел, как по вытоптанному кругу понуро ходят запряженные кони, вращая дополнительный ворот. Использовать живую тягу там, где должна работать сила природы и механика — это архаика, это совершенно непродуктивно. Работать так дальше было нельзя. Нам предстояло перестроить здесь всё до основания.

Паровые машины. Безусловно, они были нужны нам критически сильно, причем еще вчера. Зависеть от полноводности рек и капризов погоды Империя больше не могла. Мне было необходимо отрядить все доступные силы на создание паровых двигателей — даже понимая, что полноценными машинами они станут лишь в будущем. Делать их нужно было начинать прямо сейчас.

Чертеж, по крайней мере приблизительный, у меня в голове уже созрел. Вопрос в другом: получится ли в металле воссоздать ту паровую машину, которую я когда-то в прошлой жизни видел в техническом музее? Ведь то был лощеный экспонат второй половины XIX века. Хватит ли в нынешней России производственных мощностей, качества литья и, в целом, культуры производства, чтобы просто изготовить нужные детали?

А потом встанет еще более важный вопрос — как всё это безопасно эксплуатировать? Котел под давлением — это вам не шутки. Придется составить жесточайшие, написанные кровью инструкции по технике безопасности. Еще не хватало, чтобы я из-за разрыва паровых котлов терял бесценных изобретателей и квалифицированных мастеровых.

Мы шагнули внутрь полутемного цеха, наполненного запахом раскаленного железа, древесного угля и машинного масла. Сразу же навстречу мне, тяжело ступая, подошел уже немолодой, я бы даже сказал, пожилой человек. Руки по локоть черные от въевшейся сажи и металлической пыли, на голое, блестящее от пота тело надет тяжелый кожаный фартук.

Это был Яков Батищев. Еще перед отъездом на войну, когда я увидел, что его новый станок готов и его нужно апробировать — причем не в тепличных условиях экспериментальной мастерской, а на суровом производстве, — я решил отправить в Тулу и сам станок, и его создателя. В какое-то другое время, при других порядках, чинуши могли бы послать такого настырного изобретателя разве что по матушке. Но я-то прекрасно понимал, что будущее России куется именно в таких цехах механизмами, а не указами. Так что я отправил Батищева сюда с четким приказом: не просто наладить работу, но и обучить не менее десятка толковых мужиков обращению с новой техникой.

Кадровый голод был катастрофическим. Было доподлинно известно, что те два уникальных станка, которые произвели настоящий фурор чуть менее десяти лет назад — и которые изобрел всё тот же Яков Батищев, — сейчас попросту простаивали без дела.

Те немногие мастеровые, которые имели хоть какое-то понимание, как работать с этими, на мой взгляд, простейшими механизмами, банально померли от болезней и тяжелой жизни. А еще двоих самых талантливых учеников нагло переманили Демидовы. Их вербовщики постоянно рыскали по казенным тульским заводам, суля золотые горы и перетягивая лучших людей на свои уральские производства.

— Здравствуй, Яков, — запросто поздоровался я.

А затем, совершенно не чураясь грязи и копоти, шагнул вперед и крепко обнял старого изобретателя. Я сделал это намеренно, чтобы все присутствующие в цеху видели: нынешний государь всё так же безмерно уважает простого рабочего человека, как делал это и тот великий царь, чье тело я сейчас занимал.

— Ваше Императорское Величество… работаем на станке. Всё добре, — глухо проговорил Батищев явно уставшим, простуженным голосом, немного опешив от царских объятий.

— А я вот, Яков, на досуге долго размышлял над тем, как усовершенствовать твой станок для сверления пушечных стволов. Нужно бы взглянуть на него. Хочу проверить, подойдут ли мои простые, но, думается мне, нужные дополнения.

— Так если будет угодно Вашему Императорскому Величеству, мы тотчас подойдем к станкам, — суетливо подскочил Ганнибал, указывая рукой вглубь цеха.

Что ж… Надеюсь, мне удастся удивить своих верноподданных тульских Левшей. Причем удивить именно тем, что всё гениальное — просто. Я продумал одну деталь: винтовую канавку на сверле для отвода металлической стружки. Вроде бы уже всё нарисовал у себя в голове, но все равно немного мандражировал — не хотелось выглядеть глуповатым теоретиком перед суровыми практиками.

Впрочем, те пара учебников и научно-популярных журналов по механике, которые я в прошлой жизни от скуки пролистал, подсказывали, что я на верном пути. Удивительно, как хорошо сейчас ложились эти обрывочные знания из моей современности на то, что я запомнил со школьной скамьи или… с экскурсий.

Да, с тех самых нудных экскурсий по заводам и фабричным музеям, на которые меня в прошлой жизни, в бытность аудитором, водили гораздо чаще, чем мне бы того хотелось. Хитрые директора предприятий наверняка рассчитывали, что если я буду часами ходить по пыльным музейным залам, слушая лекции об истории станкостроения, то у меня останется меньше времени на то, чтобы проверять их черную бухгалтерию.

Экскурсоводы тогда распинались передо мной с такой невероятной тщательностью, что, кажется, сейчас я вполне способен по памяти воссоздать токарный или сверлильный станок как минимум середины XIX века. Спасибо вам, коррупционеры из XXI века, вы очень помогли Российской Империи!

Проблема заключалась лишь в том, что для такого станка нужно с идеальной точностью вытачивать металлические детали. Получится ли добиться такой соосности на нынешнем, примитивном оборудовании? А еще для хорошего станка нужен мощный, равномерный привод. Добиться нужных оборотов можно либо огромным водяным колесом (а лучше каскадной системой таких колес), либо всё той же паровой машиной, которой у нас пока нет.

Но тем не менее, я уверенно шел сквозь полумрак цеха к батищевскому станку, точно зная: сегодня мы усовершенствуем его так, что он будет оставаться лучшим в Европе еще не одно десятилетие.

От автора:

Вторая книга С. Васильева «Полное погружение» #596526.

— Что общего между взрывом на флагмане русского флота «Императрица Мария» году и на линкоре «Новороссийск» в 1955 м?

— За какую диверсию были одновременно награждены офицеры разведок воюющих стран — Британии и Германии?