Глава 17

Москва.

27 июля 1725 года.

Я шагнул в весеннюю грязь двора, и рабочие, гнувшие спины над наковальнями, мгновенно замерли, стягивая шапки. Фигура Петра, в чьем теле я сейчас находился, была слишком узнаваема, слишком огромна и пугающа, чтобы остаться незамеченной.

А еще мой реципиент был не столь редким гостем на тульских заводах. Может в последнее время не так часто ездил. Но в Персидскую компанию, когда Петр туда-сюда ездил, неизменно бывал в Туле.

Все стояли в глубоких поклонах. Интересно, что мастеровые, которые стояли у наковален, у станков, верстаков, только кланялись. Другие стояли на коленях.

Но мне было не до их поклонов. Меня интересовало другое.

В главном цеху оружейного завода, куда мы вошли, стоял оглушительный грохот. Земля под ногами мелко дрожала от мощных ударов вододействующего колеса, крутившего исполинские деревянные валы. Здесь царил полумрак, разорванный лишь багровыми всполохами горнов и тусклым светом, льющимся из узких слюдяных окон.

Навстречу мне, вытирая перемазанные сажей и маслом руки о суконный фартук, спешил Яков Батищев.

Не молодой, но еще могущий сделать полезное. В иной реальности, он, создатель уникальных станков, опередивших время больше чем на полвека, словно бы теряется. Я знал, что такой вот был… Я с ним уже виделся.

Вот только посчитал, что Яков сам должен внедрять на производстве свое детище, которое было доработано, по местным меркам, феноменально быстро, и теперь апробируется на производстве. Получалось, что детище моей экспериментальной мастерской.

И я видел этот станок. Вот только мучился, что с ним что-то не так. Вернее все так, но можно бы чуточку лучше. Нет, я не техник, не слесарь, или инженер. Вот только хороший аудитор, которому приходится сталкиваться с производствами, должен иметь понятие о технологиях и не быть полным профаном в механике. Ну или как в будущем, — электронике. Но принципы ведь мало изменились, только приводы стали другими, совершенными и то, что человеку нужно было подгонять, в будущем электроника.

— Показывай свою махину, Яков, — перекрывая гул шестерен, рявкнул я, не тратя времени на расшаркивания.

Батищев просиял и подвел меня к своему детищу. Это был сверлильный стан. Настоящий монстр из дуба, железа и сыромятных ремней. Энергия водяного колеса через систему передач вращала сразу два десятка заготовок для фузейных стволов. К ним с протяжным, зубодробительным скрежетом медленно прижимались длинные железные сверла, выгрызая внутри ствола канал. Вода, подаваемая по желобам, шипела, испаряясь на раскаленном от трения металле.

Я встал прямо над станком, сложив руки на груди, и начал внимательно наблюдать за процессом.

Мой взгляд из двадцать первого века быстро выцепил узкое место. То место, о котором я и думал раньше. Мое совершенствование. Тем более, что я прочитал все, что можно о механике. У Петра эти книги были наиглавнейшими. Ни какого Макиавелли не нашел, хотя он был очень популярен даже в русской среде. Но вот «Математические основы натуральной философии» Ньютона прочел. А еще мне, буквально перед отъездом на войну прислали свежее, только в прошлом году вышло, издание по механики Якоба Лейпольда.

Нужно бы за любые деньги его пригласить в Россию. Такой оказался полезный труд для нынешних реалий, что теперь я дал его для перевода, так как сам на английском читал. И все, вот как и Яков Батищев, вызубрят труд. А потом дополнят своим опытом, да что-то я напишу. Выдадим свою энциклопедию механики.

Прочитав эти труды, я понял…

— Чего дергают туда-сюда? — нахмурившись, спросил я. — Почему не сверлят в один проход?

Бутылочное горлышко всего производства. Мастеровые, обслуживавшие стан, то и дело налегали на рычаги, оттягивая сверла назад, вытаскивая их из стволов.

Батищев тяжело вздохнул, утирая лоб рукавом:

— Так нельзя иначе, Ваше Величество. Сверло-то перовое, плоское. Стружка внутри ствола копится, сбивается в ком. Если не вытаскивать да не вычищать каждые две-три минуты, сверло намертво заклинит, а то и обломит к лешему. А ствол — в брак. Вот и мыкаемся, почитай, половину времени впустую тратим, стружку вытряхая.

Я усмехнулся. Ну конечно. Перовые сверла. Простые, как лопата, но для глубокого сверления — сущий кошмар. Вот сейчас нарисую… Или глупость, или же гениальное.

— Дай-ка мне мелок, Яков, — приказал я. — Или уголек. И доску чистую.

Батищев суетливо подал кусок мела и смахнул ветошью чертежи с широкого верстака. Я склонился над доской. Привыкнув к огромным рукам Петра, я уже довольно сносно управлялся с мелкой моторикой.

— Смотри сюда, мастер, — я провел прямую линию, а затем начал рисовать вокруг нее спираль, словно штопор. — Вы куете сверло плоским. А ты сделай его круглым, но выточи на нем глубокую канавку. От самого острия до хвостовика. Спиралью. Как винт у Архимеда, помнишь?

Батищев нахмурился, вглядываясь в кривоватый рисунок. Его губы беззвучно шевелились.

— Когда твое плоское сверло грызет металл, стружке некуда деваться, — продолжил я, постукивая мелом по доске. — А теперь представь, что ствол крутится, сверло в него входит, а стружка ложится вот в эту спиральную канавку. Что с ней будет?

Механик замер. Шум огромного цеха вокруг нас словно перестал существовать. Глаза Батищева расширились, когда до его гениального, не зашоренного догмами ума дошла элементарная физика процесса.

— Она… — голос Батищева дрогнул, сорвавшись на хрип. — Она же сама по канавке наружу поползет! Как по шнеку!

— Именно! — я хлопнул его по плечу так, что мастер едва не улетел в лужу отработанного масла. — Стружка будет отводиться сама. Тебе больше не нужно будет останавливать стан и вытаскивать сверло. Просто дави рычаг до самого конца, пока не пройдешь ствол насквозь. Масло только успевай подливать.

Батищев стоял ни жив ни мертв, неотрывно глядя на доску. Его руки тряслись. Он понимал, что прямо сейчас у него на глазах произошла революция.

— Государь батюшка… — прошептал он, медленно поднимая на меня безумный, фанатичный взгляд. — Да ведь это… Это же втрое… в четыре раза быстрее мы фузеи клепать станем! Я прямо сейчас велю в кузне прут отковать, да напильниками канавку нарежу. К вечеру опробуем!

— Действуй, Яков, — я криво усмехнулся, стирая с пальцев меловую пыль. — И чтоб секрет спирального сверла за пределы завода не ушел. За это головой ответишь. Впрочем, это не столько твоя забота. Но и тебе молчать.

— Да разве ж я, Ваше Величество, да не в жизнь…

— Смотри, а то ошиваются тут немцы, — сказал я.

Признаться, в какой-то момент я даже думал Тулу сделать закрытым городом. Чтобы пропуски были, иностранцев не пускать. Вот только тут немцев, к сожалению очень много. И они играют большую роль в производстве. Так что секреты сохранять нам будет очень сложно. Ну год, два. А там желающих уехать нужно или без закона отправлять в Сибирь, или отпускать. Но такое поведение отвадит от нас европейских специалистов.

Оставив ошарашенного мастера гипнотизировать чертеж, я развернулся и зашагал к выходу. За спиной, перекрывая грохот вододействующего колеса, истошно орал Батищев, созывая лучших кузнецов.

Три дня я пробыл в Туле. Пробовали станки. И получалось. Если раньше для нарезки ствола нужно было мастеру больше дня лежа, иначе не выходило, нарезать каналы. То теперь за один рабочий день, который к слову я определил всего в десять часов, получалось сделать на станке до тридцати стволов. Станков всего три. Норма в день — пятьдесят нарезных ствола. Это… ну очень много для производства винтовок.

Но после отправились в Москву. Пора было показать себя Первопрестольной.

* * *

Дорога на Москву.

30 июля-15 августа 1725 года.

Велика Россия. Даже поперек её мерить — дух захватывает, не говоря уже о том, чтобы пытаться измерить её бесконечные версты вдоль. Человеку моего времени, привыкшему к совершенно иным скоростям, крайне сложно смириться с тягучей дорожной реальностью восемнадцатого века. В моей прошлой жизни, если нужно было перелететь океан, это занимало в худшем случае два дня — и то с учетом томительных пересадок где-нибудь в шумном Стамбуле, а потом во Франкфурте. Здесь же на пересечение океана уйдет месяца два, и это если еще повезет с попутными ветрами. На самом деле, я даже представить себе этот срок до конца не могу.

Да что там океан! Чтобы просто добраться от перешейка Северного Крыма до Москвы, не говоря уже о Петербурге, требуется больше двух недель изнурительной тряски в пути. И это мне, со всем императорским кортежем. А человеку со статусом пониже на такую дорогу придется закладывать никак не меньше месяца.

Конечно, мелькали шальные мысли: вскочить в седло и гнать быстрее ветра. Постоянно меняя взмыленных лошадей на почтовых станциях, можно было бы домчать до первопрестольной дней за семь. Помнится, в голове крутился исторический эпизод, как наследник Картли-Кахетинского царства сумел доскакать до Петербурга за десять суток. Но раз уж этот случай так бурно обсуждался современниками и даже вошел в анналы, значит, грузинский царевич совершил поступок далеко не ординарный, установив своеобразный рекорд выносливости. Иначе обязательно нашелся бы кто-то другой, проделавший этот адский путь еще быстрее.

Так что даже из Тулы в Каширу мой кортеж тащился два долгих дня. Можно было бы и поспешить, но тут играло роль время суток — входить глубокой ночью в спящий город со всей свитой я не хотел.

В Москве для меня начнутся полноценные, тяжелые рабочие будни. Знаю точно: с пухлыми папками докладов туда прибудет канцлер Российской империи Андрей Иванович Остерман. Туда же должен явиться и Иван Посошков, которому предстоит отчитаться за так называемые «императорские проекты». Они не подвластны канцлеру и курируются лично мной. Но поскольку меня не было на месте — я должен был находиться на войне и хотя бы немного «поторговать лицом» в местах русской боевой славы, — эти важнейшие проекты без высочайшего надзора наверняка застопорились.

Я прекрасно осознавал, что в Москве мне предстоит задержаться не на один день, а то и на пару недель. Исконное московское боярство и дворянство и так чувствует себя уязвленным и обделенным. Столичная жизнь ушла на Неву, и древние роды затаили обиду, осознав, что их отодвинули даже не на второй план, а едва ли не смешали с подлым сословием. Эту глухую, ядовитую эмоцию нужно хотя бы немного придавить своей царственной милостью и личным вниманием.

А еще Москва — это насквозь купеческий город. Тяжелый, с бородатыми традициями, перекочевавшими в местное торговое сословие еще из прошлого, допетровского века. Далеко не каждый купец готов жить и вести дела на европейский лад, с размахом, как это делают, например, Демидовы — таких единицы. Для большинства же Москва остается незыблемым оплотом старых, замшелых порядков, а где-то в глубине своих высоких заборов — так и вовсе глухим рассадником старообрядчества.

Именно поэтому, варясь в собственном соку внутри своей огромной страны, мы так и не вышли по-настоящему на международную торговлю. Мы почти не ведем самостоятельную морскую торговлю с теми же англичанами, голландцами да и всеми остальными. И отнюдь не потому, что причиной тому сложная политическая обстановка или что Россию туда «не пускают». Нет. Просто если бы у нас был крепкий флот и свои предприимчивые, хваткие русские купцы, готовые рисковать и везти товар в Европу, то всё бы давно получилось.

Вот об этом я и собираюсь с ними серьезно поговорить. Государство готово поддерживать и даже щедро субсидировать такие начинания, чтобы мы тихим сапом, шаг за шагом, но начинали вести коммерцию с европейцами на их территории. Пусть поначалу не на равных, пусть с неизбежными уступками, но мы обязаны сломать текущий порядок. Нельзя мириться с тем, что вся наша внешняя торговля, по сути, контролируется и регулируется не Россией, а теми иностранцами, кто соизволил приплыть к нашим берегам за товаром.

И вот она, Москва…

— Ваше Императорское Величество…

Это произошло на последней почтовой станции перед въездом в древнюю столицу, где остановился мой кортеж. К этому моменту он изрядно поредел: входить в свой же город с армией в три тысячи штыков, да еще и с регулярными пехотными полками, я посчитал политически неверным. Это походило бы на военную оккупацию и вызвало бы ненужные кривотолки среди боярства. Так что трехсот отборных гвардейцев, как я рассудил, должно было с лихвой хватить и для надежной охраны, и для представительного, по-императорски пышного эскорта.

— Ваше Императорское Величество, вам срочное письмо, — доложил офицер.

Подошедшего ко мне мужика личная охрана сначала тщательно обыскала и лишь после этого подпустила ближе. Вид у гонца был примечательный. Одет он был так, как обычно одеваются зажиточные мещане, сиречь мастеровые горожане, или мелкой руки купцы. Строго, подчеркнуто аскетично. На плечах — тяжелый суконный кафтан старорусского кроя. Такое платье я видел всё реже и реже, в основном когда останавливался в глухих деревнях или проезжал через небольшие уездные городки.

Сверток с посланием привычно перехватил мой телохранитель Корней. Он принялся ощупывать его с такой маниакальной тщательностью, словно гладил любимую женщину: разминал пальцами края бумаги, подозрительно осматривал на свет, даже принюхивался.

Так проверяли, не подсунули ли мне отраву. Вполне нормальная, оправданная паранойя для этого жестокого времени. Если подойти к делу с умом и знать технологию, устранить человека можно и простой вещью: достаточно пропитать письмо сильным контактным ядом. Расчет на то, что читающий будет задумчиво мусолить пальцы, перелистывая жесткие страницы, и отрава неминуемо попадет в рот. Для общества, где мыть руки перед едой — не святая обязанность, а скорее чудаковатая блажь и редкое исключение, подобные методы покушения работают безотказно. Со мной бы такой фокус вряд ли прошел, привычки тянуть грязные пальцы в рот я не имел, но куда проще довериться охране, чем испытывать на себе токсикологию восемнадцатого века.

Наконец, Корней коротко кивнул, и я забрал послание. Это был плотный, рыжеватый, шершавый на ощупь лист хорошей тряпичной бумаги, исписанный с двух сторон. Я впился взглядом в строчки, и по мере того, как я вчитывался в текст, мое благодушное настроение стремительно улетучивалось, уступая место ледяной тревоге.

* * *

В 17 верстах от Москвы.

16 августа 1725 года.

Царская карета, мерно покачиваясь на рессорах, безостановочно двигалась вперед. Ее сопровождала полусотня гвардейцев роты почетного караула — элитный, прекрасно вооруженный отряд, который, учитывая его выучку и функции, давно следовало бы переименовать в отдельное императорское охранное подразделение. Всадники шли плотно, цепко сканируя взглядами подлесок.

Тяжелая вереница телег обоза только-только начала выползать с просторного подворья большой почтовой станции, а царский поезд уже въезжал на дорогу, прорезавшую густой лес, больше похожий на заросший пролесок. Оставалось проехать какие-то три версты, и этот лес сменялся широкими, возделанными пашнями у самой Москвы — плодородными землями, которые по большей части принадлежали старинному роду Салтыковых.

Многие, наверное, надеялись, что государь соизволит остановиться у Салтыковых хотя бы на обед. Московское дворянство чувствовало себя обиженным, потому ждала хоть каких знаков внимания от царя. Для этого кортежу нужно было лишь слегка свернуть в сторону от тракта — главный усадебный дом поместья находился чуть севернее дороги, ведущей прямо в город. Пусть Салтыковы и впрямь являлись людьми в высшей степени знатными и сказочно богатыми, деля влияние с теми же Долгоруковыми, но самоцель визита императора в Москву была совершенно иной. Ему было не до праздных застолий.

Поэтому императорский поезд проследовал мимо. Он вообще не отличался той показной, избыточной помпезностью, которой славились, например, выезды на соколиную охоту отца нынешнего государя, царя Алексея Михайловича. В те времена дворцовое сопровождение насчитывало тысячи человек, и со стороны казалось, будто весь царский двор со слугами и челядью снялся с места и отправился в великий военный поход.

Нынешний император вел себя куда скромнее, предпочитая сухую прагматичность традиционному размаху. Позволить себе бессмысленные траты на один только парадный выезд, который за пару дней сожрал бы столько казенных денег, сколько хватило бы на обеспечение существования и полной боеспособности целой армейской дивизии на протяжении полугода, царь попросту не мог.

Карета шла мягко, без зубодробительной тряски. Дорога здесь оказалась на удивление ровной, несмотря на то, что накануне прошли обильные дожди. Конечно, если бы земляное полотно по европейской моде отсыпали галькой и хорошенько утрамбовали, тракт стал бы еще крепче и не раскисал по весне. Но даже сейчас было очевидно: за подступами к Первопрестольной местное начальство следит строго, опасаясь монаршего гнева.

Внезапно — хотя для опытной гвардии, ожидавшей подвоха каждую секунду, вряд ли совсем неожиданно — из лесной чащи вырвалась толпа. Сперва мужики бежали молча, таясь в подлеске, но как только поняли, что обнаружены дозором, с истошным воем бросились во всю прыть. Они больше не скрывались. В руках у многих нападавших уже шипели и плевались искрами тлеющие фитили тяжелых чугунных гренад. Другие на бегу вскидывали оружие, останавливались на секунду и хладнокровно выцеливали царское охранение из новеньких тульских фузей.

— Пли! Пли! Пли! — раскатисто ударил залп.

Неожиданно для атакующих, гвардейцы не дрогнули. По фанатикам еще с расстояния шагов в сто ударил плотный, организованный свинцовый ливень.

Передние мужики, те самые, что уже замахнулись, готовясь метнуть смертоносные снаряды прямо в карету императора, рухнули как подкошенные. В гуще нападавших грянули первые, преждевременные взрывы от выроненных гранат, разрывая плоть. Но толпа людей с остекленевшими глазами даже не шелохнулась. Никто не побежал прочь, никто даже не задумался о том, что бегство еще возможно — они упрямо и страшно перли вперед, прямо на гвардейские пули.

Были среди них и те, кто получал тяжелые ранения, но словно бы не чувствовал боли. Фанатичная слепая вера и жгучая жажда мести за поругание старых традиций гнали их дальше. Если поначалу в глазах бегущих к карете полыхал ожесточенный адский огонь, то в момент смерти, осознавая, что жизнь уходит, они преображались: на их лицах расцветали жуткие, блаженные улыбки. Они умирали счастливо, в твердом предвкушении того, что земные муки окончены, а впереди их ждут райские кущи, обещанные наставниками старой веры.

— Бабах! — первая гренада все-таки долетела и с оглушительным грохотом разорвалась в нескольких шагах от императорской кареты, взметнув фонтан сырой земли.

Несмотря на то, что из передовой группы стрелков гвардейцы уложили уже половину, уцелевшие продолжали вести беглый огонь. Первые тяжелые пули со зловещим треском прошили деревянную обшивку царского экипажа.

Казалось, еще мгновение — и дело будет сделано. В сторону кареты летели все новые и новые шипящие гранаты.

За всей этой кровавой бойней хладнокровно наблюдал человек, который ею руководил. Бывший сержант-преображенец, дезертировавший еще во время Полтавской баталии. Тогда он рассудил, что не желает пропадать ни за грош, к тому же у него накопились серьезные счеты с полковым начальством. Сейчас он не рвался в атаку вместе с фанатиками-старообрядцами, готовыми разорваться на куски, лишь бы забрать с собой на тот свет царя-антихриста. Беглый сержант предпочитал смотреть издали.

Его импровизированный наблюдательный пункт находился на опушке леса, на самом высоком холме, откуда тракт просматривался как на ладони. Пути отхода в чащу были заранее продуманы и надежны. Этот бывший гвардеец, позор славного Преображенского полка (если бы только вскрылось, что именно он организовал покушение на русского государя), хотел лишь своими глазами убедиться, что мишень мертва.

Однако его наметанный взгляд вдруг приметил странность. Ответный огонь со стороны царского охранения стал куда реже. С чем была связана эта внезапная передышка, бывший солдат, а ныне командир боевой группы воинствующих староверов, поначалу понять не мог.

Но очень скоро все встало на свои места.