Глава 19

Москва.

10 августа 1725 года.

— … за повторное покушение на жизнь Государя Императора, за отступничество от истинной Веры и мерзкие приношения лукавому, Ванька Долгоруков приговаривается к лютой казни через четвертование! — густой, надрывный бас глашатая раскатывался над притихшей площадью, отлетая от каменных стен Кремля. — Всё колено Долгоруковых лишается титулов и ссылается в Сибирь на вечное поселение без права на помилование! Имущество их, земли и души отходят в государеву казну!

Я смотрел на это море голов с высоты специально сколоченного помоста. Красная площадь гудела, дышала потом и затаенным страхом. Возле Лобного места, почерневшего от времени и старой крови, уже суетились подручные палача. Наверное, такого чудовищного стечения народа Москва не видела с того самого дня, когда царь Пётр здесь же, на этих самых камнях, самолично рубил головы мятежным стрельцам, выкорчевывая последнюю крамолу.

Я стоял впереди, у самых перил. Народ должен был видеть своего государя. Чувствовать его. Вокруг меня, выстроившись стальной стеной, замерли гвардейцы. Их примкнутые штыки хищно поблескивали в тусклом свете дня, отсекая толпу от эшафота.

Конечно, с такого расстояния достать меня можно было только из хорошего нарезного штуцера, да и то — лишь чудом. Но меры предосторожности сегодня были беспрецедентными. Впервые за всю историю публичных казней каждого, кто хотел поглазеть на кровь, шмонали еще на подходах к площади. Люди Неплюева тысячами изымали ножи, кистени и пистоли, выворачивая карманы и ощупывая полы кафтанов.

Я ненавидел это. Кровавое, первобытное развлечение вызывало во мне глухое раздражение. Но истина, вбитая в меня еще в прошлой жизни, здесь, в этом веке, была незыблемой: в стае волков ты обязан быть самым крупным и жестоким вожаком. Иначе сожрут.

Так уж повелось на Руси: если государь не Грозный, если дрогнет рука, сжимающая скипетр — тебя тут же попробуют на зуб. Сначала робко, потом, если проглотить без последствий для посмевших, с азартом станут топить. Чиновники начнут внаглую тянуть серебро из казны, губернаторы забудут о законах, а вчерашние союзники всадят нож в спину. Государство рассыплется, как трухлявый пень.

И тогда найдутся те, кто придет в спальню с шарфом, или с золотой табакеркой, чтобы придушить, или раскроить череп. История должна учить.

Я перевел взгляд на осужденного. Ванька Долгоруков. Он был зареванным, опустошенным. Старался держаться, но все равно не выходило, срывался в истеричный рев. И это мне на пользу. Не любит народ тех, что не стойко принимает смерть, кто не стоит на своем до конца. Хотя и подобное зрелище было востребовано. Только сменился жанр спектакля.

Рядом с ним уже лежал обезглавленный труп того, кто был главным исполнителем покушения на меня. Это был не борец за справедливость, или за веру дедов, а дезертир. Трус, сбежавший из-под Полтавы, когда решалась судьба империи. Мразь, примкнувшая к моему злейшему врагу, Карлу Двенадцатому, и лизавшая шведские сапоги. И у этого ублюдка хватило наглости тайно вернуться в самое сердце России, чтобы плести заговоры? Его труп вынесли на обозрение, показали, рассказали о нем нужное для создания строго негативного облика казненного не прилюдно, а моей рукой.

Я ждал, что сегодня будет бунт. Что фанатики попытаются отбить Ваньку у стражи прямо у Лобного места. Но ничего не происходило. Незримая паутина, сплетенная Иваном Ивановичем Неплюевым и его Тайной канцелярией, сработала безупречно. Еще до того, как глашатай развернул свиток с приговором, на мой стол легла сводка — срез общественного мнения, аккуратно собранный филерами по московским кабакам, рынкам и подворотням.

Настроение толпы изменилось. После недавнего дерзкого нападения старообрядцев их начали откровенно бояться. Одно дело — терпеть гонения за веру, быть мучениками. Другое — скалить зубы и резать глотки. В глазах простого люда они в одночасье превратились из жертв в непредсказуемых хищников.

Поэтому те старообрядцы, у которых на плечах была голова, а не котел с религиозным фанатизмом — крепкие купцы, ремесленники, люди, желающие торговать и жить в государстве, — сейчас всеми силами открещивались от радикалов. Они затаились, дистанцируясь от Ваньки и его «подвигов», от монахов, общин сектантских.

Люди ждали моей реакции после того, как стало известно о моем… вновь чудесном спасении. Ждали большой крови. И как это уживалось в головах православных: жажда убийства и благоговение перед тем, как Господь меня раз за разом спасает.

— Настоящий помазанник Божий на престоле! — говорили в кабаках.

— А ты раней говаривал, что подменили царя немцы, — обличал другой любитель поговорить.

— Да когда то было, — отмахивался первый.

— Ох, братцы, что нынче будет! Все общины жа выловят, да пожгут, — присоединялся в трактире к говорунам еще один любитель сплетен.

И вот тут я обманул их ожидания. Я не стал сжигать общины. Не послал драгунов рубить в капусту всех от мала до велика в лесных скитах под Москвой. Я просто объявил, что радикалы лишаются всего и отправляются далеко в Сибирь на поселение. Я, разумеется, не стал уточнять перед толпой маленькую деталь: Неплюев получил жесткий приказ раскидать ссыльных по разным, самым глухим сибирским острогам поодиночке, навсегда разрушив их связи.

Но лишаться массово людей я больше не буду. А вот так, тех, кого жизнь не учит, как Ваньку Долгорукого, нужно казнить.

С одной стороны, жестокость царя; с другой толпа видела: царь сохранил бунтовщикам жизнь, но покарал их вождей с показательной жестокостью. Я выступил одновременно и милостивым, и бесконечно грозным.

Самое то для русского человека.

И всё же я проявил милость. Специфическую, понятную только мне, потому что люди этого жестокого века ждали иного. Толпа жаждала зрелища: чтобы палач по всем правилам четвертования сначала отсек Ваньке руки и ноги, и лишь затем, вдоволь насладившись его криками, опустил топор на шею.

Вышло наоборот. Тяжелое лезвие с глухим стуком перерубило позвоночник, мгновенно оборвав жизнь. Как бы невзначай произошло, словно бы палач ошибся. Но Ванька не мучился. А то, что рубили потом — было уже просто кусками плоти, данью букве приговора.

Следом за ним на плаху взошли монахи-расстриги. И вот именно к ним относилось то леденящее душу обвинение в колдовстве и служении Сатане, которое сейчас шепотом передавали из уст в уста по всей Москве.

— Лапы жаб, хвосты крыс… иные предметы были найдены, яды в превеликом числе… — зачитывал расширенный выводами следственной комиссии приговор.

Не было жаб, крыс, чего-то еще. Яды нашли, это да. Но и только. Вот только кто докажет обратное? Разумеется, этот «тайный слух», что монахи врали людям, а были приспешниками лукавого, был ювелирно запущен в кабаки и на рынки агентами Тайной канцелярии.

Психологическое обоснование жесткого курса никто не отменял. Старообрядцы и без того не славились милосердием: жили отшельниками, смотрели волками, люто ненавидели всех, кто не разделял их догматов — даже тех, кто крестился двумя перстами, но отказывался браться за вилы.

Эта угрюмая, фанатичная закрытость сыграла мне на руку. Народ с готовностью поверил, что в лесных скитах творится кощунство и приносятся жертвы дьяволу. Идеальная пропаганда. Еще и в газете написано будет. И в церквях об том станут говорить настоятели. Так что поверят, никуда не денутся.

Старообрядческие вожаки принимали смерть… нет, не стойко. И об этом я позаботился. Их накачали средствами…

— Всем вам гнить, гореть в огне… — кричал один бесноватый.

Он дергался, смеялся, вел себя неадекватно. И складывалось впечатление, что все это происходит потому, что священник не перестает осенять его крестом.

Опять я ударился в спектакль. Но такие зрелища люди запомнят точно.

— А я бы всё семя Долгоруких под топор пустила, — глухо сказала Маша, когда мы уже покинули площадь. Карету потряхивало на неровной московской мостовой. — Как они вообще посмели на тебя руку поднять?

Я не ответил. Откинувшись на кожаную спинку сиденья, я слушал стук копыт и пытался разобраться в себе. Я не испытывал радости от вида крови. На дне души ворочался тяжелый, липкий осадок — рудимент моей прошлой жизни. Имел ли я вообще право лишать людей жизни? Может, стоило проявить истинное милосердие и сослать их всех куда-нибудь на край света? В Америку, например?

Но стоило мне представить, какую кровавую кашу эти фанатики заварят на Аляске, окажись они там без присмотра, как любые сомнения отпадали. Нет на Земле такого места, где они могли бы безопасно пустить корни.

Остаток пути мы проехали в гнетущем молчании. Маша поняла, что я не настроен на разговоры. Всю дорогу она смотрела на меня тревожным, жалостливым взглядом — так преданные женщины смотрят на человека, который берет на себя слишком много грехов и медленно сгорает изнутри.

Карета въехала во двор недостроенного дворца Меншикова. Запахло свежеструганным деревом, сырой штукатуркой и морозной пылью. Я давно присмотрел это циклопическое здание. Хотел перестроить его, сделав главным корпусом будущего университета, а вокруг разбить настоящий студенческий кампус. Дворец еще был в лесах, но работы близились к финалу, и несколько комнат в левом крыле уже протопили и подготовили для моего ночлега.

Ступив в прогретый кабинет, я выдохнул. Усилием воли запер все эмоции, пережитые на эшафоте, в дальний угол сознания и нацепил на лицо привычную маску деловой, ледяной сосредоточенности. Нужно было забыться в работе, чтобы отринуть рефлексию после поступков, совершить которые был просто обязан.

— Рассказывай, Андрей Иванович. Что в мое отсутствие случилось такого, о чем мне не успели доложить через вестовых? — бросил я, снимая тяжелый плащ и глядя на стоящего у стола канцлера Российской империи.

Остерман прибыл в Москву за неделю до событий, связанных с покушением на меня. Буду откровенен: в какой-то момент, когда следствие по покушению только началось, я подозревал и его. Но, судя по всему, эта интрига прошла мимо хитрого лиса.

Да и какой ему был смысл желать мне смерти? Андрей Иванович сейчас — второй человек в Империи. Большей власти ему не получить при всем желании: не та кровь, не то происхождение. Ему жизненно необходимо держаться за текущую систему, а значит — за меня. Ведь политическая аксиома непреложна: если власть внезапно меняется, и на трон садится неподготовленный правитель, первым делом он сносит голову всей команде своего предшественника. Остерман слишком умен, чтобы рыть себе могилу

— Ваше Величество, в порт прибыли последние корабли с серебром и золотом из Англии. Еще один корабль из Голландии. Просили передать дословно: дело сделано так, как и было велено по второму плану, — негромко произнес Остерман. Это было первое, с чего канцлер начал свой доклад.

Речь шла о смерти барона Кардигана. Строго говоря, физическое устранение этого британского интригана не было обязательным пунктом плана. Но я заранее приставил к нему своих людей с четким приказом: следить, насколько нагло этот авантюрист будет действовать от моего имени. Раз он мертв — и если это сделали мои агенты, а не сами англичане, — значит, Кардиган потерял берега. Начал чудить, откровенно прикрываясь моим авторитетом в своих играх. И было такое, что я обязан был подтверждать.

Жаль. Его имя определенно могло бы войти в историю. Если бы британская оппозиция, поддержавшая его, взяла власть, я получил бы отличный рычаг влияния в Лондоне и снял бы угрозу войны с Англией. Ведь сейчас у нас такие отношения, что и не война, но и не мир. Мне торговля с англичанами нужна. Корабли от них. Флот гнилой и за год, даже два, эту проблему не решить даже теми новаторскими способами сушки леса, что я внедряю.

Чуда с восстановлением отношений и создания русского лобби в английском парламенте не случилось. Оппозицию вырезали. Значит, если я хочу нормальных отношений с британской короной, договариваться придется с теми, кто сейчас реально держит власть. Король Георг в данном уравнении выносится за скобки — британский первый министр уже сейчас имеет куда больше практического веса, чем монарх на троне.

Я перевел взгляд на Посошкова, который присутствовал в кабинете в качестве содокладчика Остермана.

— И каков итог? — спросил я.

— Всего вышло без малого два с половиной миллиона рублей, Ваше Величество. В звонкой монете и слитках, — почти благоговейно ответил министр экономики и финансов.

Я мысленно хмыкнул. Думал, выйдет чуть больше, но и два с половиной миллиона для этого времени — сумма просто астрономическая. В этом году бюджет Российской империи ждет небывалый профицит. Наверное, в истории России еще не было такого момента, чтобы в казне лежало столько денег, что их буквально некуда было тратить в моменте.

— Все эти средства до копейки направить на формирование уставного капитала Императорского банка, — отчеканил я.

Посошков торопливо кивнул, делая пометку в своем блокноте. Хотя так и было оговорено ранее. Остерман лишь молча прикрыл глаза в знак согласия. Хитрый лис прекрасно знал, насколько сейчас забиты подвалы казны. Ему грех было жаловаться: впервые в истории государства удалось профинансировать абсолютно все направления и раздать старые долги.

Правда, расслабляться рано. При таком лавинообразном вливании средств в экономику, когда расплачиваемся по всем долгам офицерам, чиновникам, неминуемо всплывет воровство. Нужно будет натравить ревизоров на подрядчиков и вычистить казнокрадов, которые обязательно попытаются погреть руки на освоении этих миллионов. Но это уже рутина. Государственная бытовуха.

— Что по делам иноземным? — я сменил тему, откинувшись в кресле.

— Прусский король, а также император Священной Римской империи уже успели прислать официальные поздравления со взятием Крыма, — доложил Остерман, тонко улыбнувшись.

Я тоже не сдержал усмешки.

— Крым мы еще до конца не взяли, а реляции с поздравлениями уже поступают. Это хороший знак.

На самом деле, дипломаты не сильно забегали вперед. Судьба полуострова была предрешена в тот самый день, когда мы размололи в труху последнюю татарскую орду, способную хоть как-то противостоять катку русской регулярной армии. Сейчас это был лишь вопрос времени и зачистки территорий.

— А турки? — прищурился я. — Как реагирует Блистательная Порта?

— Пока молчат, Ваше Величество. Ждем прибытия их чрезвычайного посланника. Скоро узнаем: хватит ли у султана глупости объявить нам войну, или же они приползут договариваться.

Я усмехнулся.

— Действительно, Андрей Иванович. Тут жесткое «или — или». Третьего туркам не дано. Но это и без того было понятно. Нужно знать, к чему турки склоняются.

— По всему видно, ваше величество, чтобы взять время на подготовку. Кто же начнет войну на зиму? — сказал канцлер.

Я не стал его переубеждать. Во-первых, на эмоциях и такая глупость могла произойти. Во-вторых, бывало, что и войну объявляли, а сражаться начинали чуть не через год.

Но вряд ли турецкий посланник собирается проделать столь изнурительный путь из теплого Стамбула в далекий, стылый Петербург только ради того, чтобы полюбоваться архитектурными красотами столицы Российской империи. Османские дипломаты не ездят в такую северную даль из праздного любопытства. Было достаточно обматерить меня даже из Стамбула, передать свое негодование, например, через австрийцев.

Но войне быть. Для турок потеря Крыма — это не просто утрата территорий. Это колоссальный удар по престижу султана. Черное море, которое Блистательная Порта веками привыкла считать своим внутренним озером, внезапно ощетинилось для них русскими штыками.

Посланник везет с собой выбор, который определит судьбу всего юга. Либо султан, не в силах стерпеть унижение и подгоняемый ропотом янычар, бросит нам в лицо объявление войны. Либо… скрипнет зубами, проглотит гордость и привезет предложения о торге, понимая, что против нашей регулярной армии их устаревшая военная машина сейчас не выстоит.

— Что ж, пусть едет, — я задумчиво побарабанил пальцами по дубовой столешнице. — Примем его со всем подобающим имперским политесом. А до тех пор… Передайте военному ведомству: войскам в Крыму не расслабляться. Никаких празднований. Окапываться, возводить редуты и усиливать береговые батареи. Если турки выберут войну и решат прислать флот, мы должны встретить их так, чтобы Черное море покраснело от фесок.

Остерман едва заметно склонил голову, принимая приказ.

— Будет исполнено, Ваше Величество.

— Да тебе, Андрей Иванович, что исполнять? У меня есть Михаил Голицын. Вот ему, министру военных дел, и задача будет. Да и оставил я на войсках в Крыму толкового генерала, Ласси. Он знает, что делать, — я пригубил сладкого чая, откусил пряника. А то был в Туле, а пряниками не угощали. — Что австрийцы? О Союзе говорят?

— Нет, ваше величество, — разочарованного говорил Остерман, ярый сторонник плотного союза России и Австрии.

— Присматриваются. Заключишь мир с османами, прибегут. Цезарцы выжидают нужные себе условия. Они первыми в союзе быть желают. Но первые — мы! Или на время равные. Никак иначе. Иначе на голову укорочу, — сказал я, и эта угроза в свете утренних казней звучала отнюдь не шуткой.

— Давай по всем державам. И по Китаю выдай мне, по Малому и Большому Жусу, по персийцам, джунгарам… Я велел тебе собрать все, что можно. Вот… докладывай! — сказал я, удобно располагаясь на не совсем удобном, с низкой спинкой, кресле.