Глава 20

Москва.

10 августа 1725 года.

— Мда… Запутанно все там, на востоке, — усмехнулся я, когда услышал доклад от Остермана по состоянию дел в Китае и вокруг его.

Но не только в Китае и контроле реки Амур было дело. Мне нужно иметь серьезнейший рычаг давления на Англию. Именно сегодня, когда Каспийское море стало внутренним русским озером, есть шанс зайти в Индию.

Да, переход армией пустыни, чтобы с Иранского нагорья оказаться в северо-западной Индии, крайне опасный. Но ко всему можно быть готовым. Колодцы вырыть, набрать с собой больше воды, организовать магазины на пути следования, но скорее с водой, фуражом и провиантом, чем с оружием, порохом и боеприпасами. Все можно. Если сами персы ходили и скоро, если я не изменю историю, пойдут в Индию, мы нисколько не хуже. Более того, мы организованы и ресурсов у нас больше.

И если русские колонии будут на Севере Индии, то мы не дадим усилиться англичанам настолько, чтобы они выкачали индусов для своего британского владычества. А нам такая торговля ой как полезна!

Да, через персов и нужно продвигаться. Стали же они в иной реальности вассалами турок в 1727 году. Почему турок? Почему не нашими? Я готов очень льготные условия предложить, главное, чтобы торговый путь работал и был тогда смысл размывать силы и держать периметр Каспийского моря. И не дать прийти к власти Надир-шаху.

Вскоре слуги бесшумно накрыли ужин. Едва они закончили, двери отворились, и к нам присоединилась Мария.

Я ведь ничего заранее ни Остерману, ни Посошкову не говорил, никаких приказов не отдавал, но поприветствовали её так, словно в столовую — в которую за неимением подготовленных комнат временно превратился мой рабочий кабинет — шагнула сама императрица. И Остерман, и Посошков, оба разом поднялись, прервав тихую беседу, и отвесили вошедшей княжне подчеркнуто низкий, глубокий поклон.

А она даже не опешила. Приняла это как должное, с легким, почти царственным кивком.

Наверное, единственным, кто в этой комнате еще до конца не осознавал, к чему всё идет и стоит ли так откровенно мешать личное с государственным — я имею в виду официальное узаконивание моих отношений с Марией, — был я сам.

И вот такое поведение прожженных царедворцев заставило меня крепко задуматься. Как человек, считающий себя порядочным, в том числе в отношениях с женщинами, я прекрасно понимал: подобное подвешенное состояние долго существовать не может.

Маша мне действительно нравилась. И если бы у меня не было холодного, расчетливого разума человека, прожившего, считай, две полноценные жизни, я бы с легкостью признался, что влюблен без памяти.

«Ладно, об этом нужно будет подумать отдельно и очень серьезно», — мысленно одернул я себя, садясь во главе стола.

Общественное мнение — материя плотная и вязкая. Это лишь наивный миф, будто самодержцу можно делать абсолютно всё, что его левой пятке захочется. Нет. Император — это всего лишь сверкающая вершина айсберга. Настоящему правителю всегда нужно смотреть в темную воду — туда, где массивным туловищем залегает государство. «Глубинное общество», дворянство и купечество, высшая аристократия может крайне неправильно оценить вопрос с моей женитьбой. А заодно и то, что из-за этого неизбежно возникнут проблемы с престолонаследием.

И плевать бы. Власть моя абсолютная. Но зачем лишний раз тигра дергать за усы, даже если убежден, что зверь крепко спит.

— Что, господа, ужин кажется вам излишне скромным? — усмехнулся я, заметив, как вытянулись лица моих гостей.

Даже Остерман — человек, об аскетичности и неприхотливости которого впору было слагать легенды, — и тот с нескрываемым недоумением разглядывал накрытый царский стол.

А удивляться было чему. В последнее время я всё чаще приказывал подавать себе разного рода салаты со свежими овощами. Вот и сейчас в центре стола красовалось блюдо с щедро политой оливковым — или, как его тут называли, деревянным — маслом зеленью.

Жаль, конечно, что без привычных моему вкусу мясистых помидоров и сладких перцев. Но даже хрустящие огурцы, молодой лучок, укроп и петрушка, сдобренные маслом, были блюдом на большого любителя в этой эпохе, привыкшей к жирным жареным лебедям и мясным пирогам.

Наверное, к такому рациону можно привыкнуть лишь тогда, когда стопроцентно, с позиций науки будущего, знаешь, насколько всё это полезно. Как полезно и льняное масло с его набором незаменимых для организма аминокислот. Из привычного и понятного моим гостям на столе была разве что отварная говядина, нарезанная тонкими, постными ломтиками.

Остерман деликатно кашлянул, скользнув взглядом по зелени:

— Ваше Величество… А есть ли истинная необходимость истязать себя столь… не по вкусу приходящимися яствами?

— Эти «яства», господин канцлер, продлят мне жизнь, — спокойно ответил я, накалывая на вилку кусок говядины. — А значит, уж поверьте, они продлят её и вам. Или, как минимум, сохранят ваши головы на плечах, потому как дадут мне время и возможность спокойно передать власть в руки Петра, не сотрясая державу кровавой сменой власти.

Я посмотрел ему прямо в глаза. Андрей Иванович, человек с умом острым, заточенным на интриги, только медленно кивнул. Его мудрые, припрятанные в морщинах глаза блеснули пониманием. Остерман прекрасно осознавал, насколько шатким окажется его собственное положение, его жизнь и все его труды, если я вдруг прямо сейчас, не доведя дело до конца, отправлюсь на тот свет от удара или заворота кишок.

— Ты лучше не на салаты смотри, Андрей Иванович. Ты вот на это посмотри. И скажи, что думаешь, — произнес я.

Совершенно не заботясь о дворцовом этикете, прямо с жующим ртом, я небрежно швырнул через стол тяжелую кожаную папку. Она с глухим стуком приземлилась прямо перед канцлером, едва не задев кубок. Внутри лежали свежие допросные листы.

Остерман педантично вытер руки о льняную салфетку, хотя пачкать их он еще не начинал, и потянулся к тесемкам на пухлой кожаной папке.

— Ну вот, Андрея Ивановича мы потеряли на некоторое время, — усмехнулся я, наблюдая, как по мере чтения первых же страниц глаза всегда невозмутимого вице-канцлера медленно ползут на лоб. — Оставим его. Поговорим, господин Посошков, о наших финансах. Да-да, привыкайте к этим словам. Вы же читали ту брошюру по правилам управления банком и формированию бюджета, которую я передал вам еще в рукописи?

— Труд сей стоит всех прочих книг по устройству денежному и банковскому делу, какие только есть в мире, — серьезно ответил старик.

Польстил ли? Вряд ли. Я ведь действительно вводил в оборот фундаментальные понятия, без которых просто не представлял, как выстраивать надежную финансовую систему империи.

В этом веке никто даже отдаленно не предполагает, что есть такая вещь, как инфляция, и как с ней можно бороться. У меня сложилось абсолютно четкое убеждение: в моей прошлой истории, при Петре III, а затем и при Екатерине Второй, бумажные ассигнации вводили с детской наивностью. Они искренне верили, что достаточно долго, упорно и много печатать красивые бумажки — и можно будет легко покрывать любые расходы государства практически из воздуха. Павел Петрович психанул, когда сжигал бумажные деньги, но опять же, не понимая что делает, ввергая Россию в жестокий кризис невыплат.

Иван Тихонович Посошков — умница. Я бы даже сказал, гениальный для своего времени экономист. Несмотря на преклонные годы, он впитывает поступающую от меня информацию как сухая губка. Он уже вовсю оперирует новыми вводными, даже не подозревая, что эти знания выдернуты из будущего. И всё же поначалу даже он не сразу понял, в чем кроется страшная опасность необеспеченных бумажных денег и зачем городить столь громоздкую по нынешним временам финансовую систему, чтобы эти самые деньги поддерживать.

— Ваше Величество, в казне государевой нынче находится шесть миллионов семьсот двадцати тысяч рублей, — Посошков решил не тратить время на непривычную, хоть и предельно полезную еду, и перешел к докладу. — Этого серебра и золота полновесного почитай на пять миллионов больше, чем было в прошлом году.

Я не стал его перебивать, хотя прекрасно знал, сколько в казне должно быть денег до копейки. Считать я любил и умел, пожалуй, лучше, чем делать что-либо другое в этой жизни. Да и нет более верного способа упредить воровство, чем точно знать, сколько именно ты положил в кубышку. Придет время следующей сверки казначейства — и сразу станет ясно, чьи руки к ней прилипли.

Безусловно, такой резкий скачок дала жесткая конфискация имущества казнокрадов. Причем две трети от этой астрономической суммы принес один только князь Меншиков. Зато теперь мы расплатились по всем старым внутренним долгам. Были щедро профинансированы все начатые стройки, а еще один миллион целевым вливанием ушел на верфи — в строительство и закупку нового флота.

— … и посему, коль в этом году будет окончательно учрежден Императорский банк, то в начале следующего мы сможем начать выпуск бумажных ассигнаций, — веско завершил свой доклад Посошков.

— И эту сумму ты назвал без учета тех денег, что пришли от Англии? — спросил я. Или, скорее, констатировал факт.

— Да, Ваше Величество. Я уже понял вашу волю, чтобы те деньги пошли целиком на капитализацию банка, — кивнул старик.

Я перевел взгляд на Машу. Редко когда можно было увидеть её смущающейся. Но моя женщина начинала сильно нервничать, когда чего-то не понимала. А в высоких вопросах финансов она, разумеется, не разбиралась от слова совсем. Нужно было возвращать ее в беседу.

— Продумайте-ка совместно с Марией Дмитриевной вот какой вопрос, — ободряюще усмехнувшись, сказал я. — Сведите баланс: какие траты нам нужно будет сделать уже прямо в этом году, а какие заложить в бюджет на следующий, чтобы запустить по империи масштабную программу строительства народных школ и создания университетов. Сперва нужно чиновника и ученого вырастить для страны и учителя для школ. А после уже приниматься за остальное.

В этот самый момент Остерман, наконец, отлип от документов.

Формирование государственного бюджета в реалиях 1725 года было задачей, от которой у любого современного министра финансов волосы встали бы дыбом. Великий Петр оставил после себя империю с могучей армией, новым флотом, заводами на Урале и… абсолютно надорванной экономикой. Страна стонала. Главным источником доходов была подушная подать, введенная всего год назад. Она ложилась на крестьянство чугунной плитой, выжимая деревню досуха. А мертвый или сбежавший в леса крестьянин налогов не платит — это аксиома, которую в этом веке еще не усвоили.

Выстраивать бюджет на одном лишь силовом выдавливании меди из нищего мужика было путем в пропасть. Мне требовалась иная, куда более тонкая настройка. И мужика хотелось бы хоть на время оставить в покое, ну или так снизить на него гнет, чтобы немного жирком обзавелся. Свиней вот и тех бьют жирными. Сравнение так себе, но и обирать мужика, когда последнее забирать, а потом еще и желать демографию повышать… Не стыкуется.

— Слушай меня внимательно, Иван Тихонович, — я подался вперед, сцепив пальцы в замок. — То, что казна полна от конфискаций — дело хорошее, но разовое. Воровать будут всегда, но Меншиковых у нас больше нет, чтобы каждый год по два миллиона из-под полов вытряхивать. Нам нужна система. Твердая государственная роспись доходов и расходов на каждый год. И формировать мы ее будем по новым правилам.

Посошков достал из кармана камзола небольшую записную книжечку, обтянутую телячьей кожей, и приготовил карандаш. На фоне все еще застывшего над документами Остермана, который, казалось, перестал даже дышать, деятельный старик выглядел особенно живо.

— Во-первых, — начал я, чеканя слова. — Подушную подать на ближайшие три года заморозить. Никаких недоимок с деревень не выбивать плетьми. Если мужик не сможет купить лошадь и плуг, он не вырастит хлеб. Нет хлеба — нет торговли, нет податей, а есть бунт. Мы перенесем тяжесть сборов с крестьянина на купца и дворянина. Косвенными налогами.

— Таможенными пошлинами, Ваше Величество? Так уже сняли их. Ждем убытка от того, но есть чем покрыть пока, — сощурился Посошков.

— А ты меня не лови, старик, а то я поймаю, да седины на голове твоей прорежу, — осклабился я, но тут же сменил тон. — И таможнями, но не внутренними. И с умом. На ввоз станков, инструментов, передовых механизмов и породистого скота пошлину обнулить вовсе. Пусть везут! А вот на предметы роскоши — французские вина, лионский шелк, венецианские зеркала, табак, кружева — взвинтить пошлину в три раза. Хотят наши вельможи щеголять в заморском бархате — пусть оплачивают строительство наших кораблей.

— Зело мудро, государь, — Посошков быстро зачиркал карандашом. — Свои мануфактуры тем самым защитим.

Я не стал говорить о другом факторе, сопутствующим хитрому способу изъятию денег у тех, кто их имеет. Некоторое время я дам волю зарождающейся журналистике, пусть пишут о том, что дворянин, к примеру, без того, чтобы иметь карету с новыми русскими рессорами — и не дворянин вовсе. И все в таком духе, по мере открытия наших производств.

К примеру, зеркала. Их можно и нужно удешевить. Если смогут позволить себе простые зеркала мещане, то это в итоге принесет денег куда как больше, чем штучный товар. И так во всем. Не сразу будет хорошо и бюджет просядет сильно. Но со временем эта «шоковая терапия» даст свои плоды.

— Это так. Во-вторых, — продолжил я, — питейная и соляная монополии. Это золотое дно, но сейчас оно дырявое. Откупщики крадут половину. Учредить жесточайший контроль ревизион-коллегии за откупом. Вплоть до каторги и конфискации всего имущества за утайку прибыли. Пить народ не бросит, но деньги за кабаки должны идти прямо в бюджет, а не в карманы чиновников.

Я встал из-за стола и прошелся по кабинету, чувствуя, как внутри закипает энергия.

— И самое главное, Иван Тихонович. То, что мы введем с нового года. Сметное финансирование. Ни одно министерство — ни Военное, ни Адмиралтейское, ни Иностранных дел — не получит из казны ни копейки, если осенью не предоставит подробную смету расходов на следующий год. Подробную, чтобы после, каждый месяц, отчитывались и вписывали суммы куда, на что, сколько.

Посошков замер, подняв на меня удивленные глаза. В его голове, привыкшей к тому, что вельможи просто приходят к царю и просят денег на «государевы нужды», это не укладывалось.

— То есть… как это, Ваше Величество? А ежели война? А ежели срочная нужда?

— Для срочных нужд в бюджете будет сформирован резервный фонд — десять процентов от всех доходов. К нему доступ только по моему личному указу. Все остальное — по плану. Министерство подает роспись: сколько нужно на сукно для армии, сколько на жалованье офицерам, сколько на пушки. Мы этот план проверяем, утверждаем, и под него выделяем деньги. И не дай бог по итогам года Счетная палата выявит, что деньги на сукно ушли на постройку чьей-то усадьбы. Головы рубить буду самолично.

Посошков сглотнул, но глаза его азартно блеснули. Он, как никто другой, понимал, какую колоссальную власть это даст над расхлябанным государственным аппаратом.

— И наконец, — я остановился возле Остермана и легонько постучал костяшками пальцев по столу, заставляя канцлера вздрогнуть и оторваться от страшных бумаг. — Государственная казна и личный кошелек императора отныне — не одно и то же. Для моих личных трат, двора и дворцов будет создан Кабинет Его Величества. Туда будет отчисляться строго оговоренная сумма в год. Никто, включая меня, не имеет права запускать руку в государственную казну, чтобы купить жене бриллиантовое колье. Деньги казны — это кровь империи. А кровопусканием мы больше не занимаемся.

Я вернулся на свое место, окинул взглядом двух умнейших людей этой эпохи и негромко закончил:

— Бумажные деньги, Андрей Иванович, Иван Тихонович, — это не способ напечатать богатство. Это кровеносная система. А чтобы она работала, нам нужен непробиваемый, железный бюджет. И мы его построим.

Я улыбнулся. Последнее, важное…

— Нынче каждый, кто того пожелает, может открывать любое производство, — провозгласил я.

Не просто новаторство, почти революция. Я разрешал открывать предприятия, конторы, мануфактуры. Хочешь оружием заниматься, продавать и производить? И даже это — да. Такой вот капитализм. И было большой новостью, что до меня существовала серьезная проблема начать бизнес. Отдай проект на рассмотрение Берг-Коллегии, потом еще и коммерц-коллегии, посудить через почти неработающий Сенат. Ну а дальше… старость.

Теперь только уведомительный принцип и постановка на Государев Учет для налогообложения. Все… занимайся всем, чем хош. Ограничу только работорговлю, а то чую и тут кто-то умудриться. Да крепостных… но это особый вопрос.

В этот самый момент Остерман, наконец, оторвался от допросных листов.

Он аккуратно, словно папка вдруг сделалась стеклянной, закрыл ее. Некоторое время вице-канцлер сидел молча, добела прикусив нижнюю губу. Его остекленевший, немигающий взгляд был устремлен куда-то в стену поверх моей головы. Мозг гениального интригана лихорадочно просчитывал варианты, складывая разрозненные факты в единую, пугающую картину. Именно эта способность — мгновенно отсекать шелуху и зрить в самую суть — и предопределила его стремительное возвышение.

Остерман медленно перевел взгляд на меня и произнес всего три слова. Но от них температура в столовой, казалось, упала на десяток градусов:

— Война со Швецией? Государь? Вы, кто войн не хочет, а производства развивает, уже вторую войну начинаете за год? — возмущался Остерман.

— Думай, канцлер, что именно я предлагаю. А станешь возмущаться, станешь бывшим канцлером, — строго сказал я.

Конец пятой книги.

Друзья, спасибо, что остаетесь со мной на этом пути! Нас с главным героем ждут еще поистине великие дела.