Глава 32

Макс

«Женя»

Странно, что это он сам звонит? Показываю экран и принимаю вызов.

— Что случилось? Жена из дома прогнала? — срываюсь на смех, стараясь спрятать нервное состояние.

— Макс, кажется, Алька разбилась.

После этих слов сердце пропустило глухой удар. Что он сказал?

— Если шутка, то очень неудачная, Жень, — голос в один миг стал похож на могильный.

Отец застыл в нервном ожидании. Если бы он мог что-то сделать, то уже бы вытряс всю душу из собеседника, чтобы тот не смел разбрасываться такими словами, особенно, если они касаются его близких. Я и сам готов сейчас рвать на кусочки даже собственного бету, потому что слова слишком жестоки.

— Нет, я не шучу. Марьяна говорила с Алькой по телефону, потом писк, словно ее схватили, звук захлопывающейся двери автомобиля, крик твоей пары, чтобы отпустил, и визг шин, а потом в отдалении звук аварии. Телефон, похоже, остался на земле лежать, не разбился во время падения. Я не самоубийца говорить тебе о подобном, просто велика вероятность, — уже набрал в легкие воздуха, чтобы сказать, как он прервал. — Повиси немного.

Уши заложило, звуки перестали поступать. Сорозов абсолютно серьезен. Вот вам и поссорились. Последнее, что запомнила моя девочка — наша ссора, последний день малышки был пропитан болью и отчаянием от недопонимания. Нет, стоп, я не чувствую ее гибели. Она могла просто пострадать. Да, она борется за себя. Она же волчица, значит, просто так не сдастся, и не каждая рана может стать смертельной. Даже большая кровопотеря — не повод для отправки на тот свет.

— Макс, ее везут в человеческую больницу. Марьяшка дозвонилась до скорой. Там действительно было столкновение. Молодая девушка и беременная женщина находятся на грани, по описанию, одна из них Алька. Адрес сейчас кидаем сообщением и сами выдвигаемся. В нашу клинику их вести отказались, девчонки в одной связке скорых, боятся не довести и в районную больницу.

Слышу оповещение, и сбрасываю вызов.

А дальше все происходит на каком-то автопилоте. Читаем с отцом адрес и стрелой спускаемся в гостиную, где собралась вся семья. Услышав новости, женщины впадают в истерику и становятся белее, чем мел. На Егора вообще страшно смотреть. Мне кажется, даже Аня держится лучше, чем он.

Белозаров — потрясающий отец, который смог полюбить своих детей наравне с парой. Он никогда не скажет, что любит истинную больше остальных. От него можно услышать лишь то, что он любит свою семью. Череда потрясений добивает вожака. Сначала ограбление, наша связь с Алькой, официальный брак, утренний инцидент, мое предчувствие, а теперь новость, что могут не довести. Все это выбивает почву из-под ног мужчины.

Если бы только можно было, я бы все отдал, лишь бы оказаться сейчас на ее месте.

До больницы добираемся во взвинченном состоянии, хочется биться в истерике, потому что водители не выжимают из машин максимум, обернуться в волка, чтобы добежать в разы быстрее, но нет возможности. Мы же в городе. Луна, сохрани ей жизнь, молю.

К серому зданию подъехали вместе с остальными. Удивило присутствие Бориса. Он как тут оказался? Злость моментально окутывает сознание и, не контролируя себя, я кидаюсь на волка.

— Все из-за тебя, пока тебя не было, все было хорошо, — и отшвыриваю его, как мешок, на газон, полный первого снега, успевшего подтаять, превратив все в вязкую жижу. — Позлорадствовать пришел?

— Максим, успокойся немедленно, — Верховный встает на защиту Волканова. — Твои нападки беспочвенны. Там и его пара может умереть. Вы либо оба остаетесь здесь, либо оба внутри. Ну?

И прокатил по организму такую волну силы, что захотелось свернуться пополам от боли. Только он просчитался. Физическое сейчас не спасает от душевного. И как бы не было больно телу, душе — в разы хуже. Если уж я с этим справляюсь, то и с его силой на раз смогу совладать. Но одно я понимаю, в его власти воплотить слова в жизнь, поэтому я разворачиваюсь и забегаю в клинику.

Сотрудники если и пытались нас остановить, то вышло у них скверно. Через пятнадцать минут разговоров с главврачом мы стояли около операционной. Да, это не наша клиника. Каждое слово было слышно, каждый сбившийся сердечный ритм, отпикиваемый прибором бил по оголенным нервам, вызывая в крови дикий адреналин. Двойная операционная, где борются за мою малышку и беременную девушку — то еще испытание для психики. Сложно вычленить чей-то конкретный ритм, чтобы успокоиться хотя бы мнимым контролем ситуации.

Дурак, решивший воспользоваться Аленкой, тот самый парень, от которого я уже отбивал малышку, подвел под угрозу столько людей, что хочется навсегда избавить Землю от такого, как он. Пострадало более десятка автомобилей, часть людей сейчас лежат в операционных и борются за свои жизни, а ему хоть бы хны. Судя по отголоскам разговоров, бабуин отделался парой ссадин и растяжением. Даже пару ребер не сломал.

— Аккуратнее доставай, там артерия рядом, девчонка ведь только жить начинает, — раздается голос кого-то из врачей. Видимо, помощник чудит. — Ай, дай сюда. Тут лучше займись.

Явно моей девочке сейчас достается. Если бы не ей, то говорили бы, что ребенка на ноги еще ставить, ведь вторая дама беременна. Причем рожать уже вот-вот. Ее лечащая врач, которая ведет беременность, примчалась через двадцать минут после нас. Поехала будущая мамочка перед родами в больницу, как раз в эту, чтобы заранее лечь и не мчаться по городу во время схваток. Несправедливо. Никто не заслуживает подобного. Судьба, за что ты так их караешь? Они ведь никому не сделали ничего плохого.

— Да не трясись ты, как кролик, и сгинь вообще, кто тебя до операционной, неврастеника, допустил. Вон пошел, срочно другого анестезиолога!

А вот это уже кричала гинеколог. Видимо, обе женщины по ту сторону закрытых дверей борются со смертью на максимум. Мы молчим, потому что страшно разрезать тишину. Каждый шорох может спровоцировать бурю. Может, даже и к лучшему, что мы в областной клинике, хватаясь за разговоры и звуки приборов, можно не сойти с ума.

Ждем, что кто-то выйдет, но все остаются там. Просто сдают нервы, все пытаются собраться с силами и мыслями. Значит, случаи тяжелые. Нам остается только верить в квалификации специалистов.

— Кирилл Петрович, давление стремительно падает.

Молодой мужчина говорит так, что меня самого начинает потряхивать. Не смотрю на остальных, им явно нелегче, а значит можно впасть в еще большее состояние депрессии и отчаяния.

— Слышу. Там, похоже, осколок остался. Кровит артерия. Срочно…

Нет, Луна, сжалься. Не забирай ее у меня! Не смей, слышишь меня?! Не смей отнимать ее.

— Ребенок не дышит, — голос молоденькой медсестрички звучит эхом, но почему-то сознание цепляется и за него.

— Неонатологу, быстро. Она ждет. Отдавай, у роженицы кровотечение. Немедленно помогай.

— Кирилл Петрович, — голос звучит с отчаянием, и снова забивает очередной гвоздь в крышку гроба.

— Вижу, держи ее. Я почти достал, его надо достать. Следи за приборами.

Врач почти срывается на подчиненного, а во мне все вытягивается по струнке. Нет, прошу. Удержите. Не отпускайте.

— Твою. Сушите, что стоите? Я не вижу ни черта.

— Да что ты трусишься, чему вас только учат в институтах. Кто мне на смену придет? Хотя бы смотри, как с кровотечением работать.

— Да что б тебя, еще скальпель, он глубже зашел.

— Давление на грани.

— Ольга Викторовна, она сейчас не выдержит.

— Молчи, не смей такого говорить.

Фразы летели вперемешку ото всех врачей, голоса слились в один.

— Кирилл Петрович.

— Ольга Викторовна.

И протяжное пииииии.

— Дефибриллятор. Всем отойти.

Нет. Нет! Нет!!! Живи, живи, родная, не смей умирать.

— Разряд.

— Нет.

— Еще.

— Еще.

Руки затряслись от отчаяния. Что я могу сделать? Скажите мне, что? Я готов волосы на голове рвать от боли, которая сейчас разрывает сердце. Вот теперь я чувствую, что ее нет. Словно из груди что-то вырвали и там кровоточит. Нет. Верните воздух, дышать не могу, все обжигает. Девочка моя, вернись ко мне.

— Время смерти, девятнадцать пятьдесят три. Мы сделали все, что могли.

— Нет, — срываюсь на крик и пытаюсь залететь в операционную. Он не все сделал. Не все! — Пустите, — не вижу, кто конкретно меня держит, но явно не одни руки, а несколько. — Алька, нет!

— Стой, не смей, — шепчет чей-то голос, но не разобрать чей.

Только протяжное пииии в голове и желание сдохнуть. Больше ничего не держит, больше никто не улыбается, не для кого биться моему сердцу. Рухнул на колени, как подкошенный, и понял, что больше не могу. Не могу так. Мне без нее ничего не нужно. Не хочу.

— Аууууууууу, — голос сам стал волчьим, а вой непроизвольно вырвался из груди.

Прощальный. Таким волк хоронит пару. А моей больше нет.

И только детский протяжный крик проносится эхом с воем.

Хоть кто-то выжил.

Хоть кого-то спасли.