Глава 13. Со вкусом шоколада

Я прочистила горло.

– Нет, подожди, Роберт, дай собраться с мыслями после всего, что ты только что вывалил. У тебя на полотнах женские оргазмы. Так? Было бы странно создавать такие картины вообще без женщин.

– Верно. Для оргазмов мне музы и нужны.

– Но как они получают свои оргазмы, если ты не касаешься их? Это Гарри такой молодец?

– Гарри, безусловно, молодец. Но он мужчин, а вот ты женщина, – он пристально поглядел на меня с высоты своего роста.

И тут мои глаза стали круглыми.

– Так они сами, что ли?! – ахнула я.

– Сами, – кивнул гений. – Но на моих глазах.

Ох, и полыхали у меня щеки от этого разговора. Не извращенец он, как же! Каждый раз, когда я надеюсь услышать от него что-то нормальное, он выдает такое, отчего у меня волосы дыбом встают.

– И ты хочешь убедить меня, что никогда-никогда… Вообще никогда-никогда не помогал им кончать?

– Никогда-никогда, – в тон мне ответил он, прожигая меня взглядом.

Не знаю, какая железная выдержка помогала продолжать это безумное интервью, но о я предельно ясно понимала: если мы не договорим сейчас, то можем никогда больше не вернуться к этой теме. Ракушка снова захлопнется и все.

– Значит, они в твоей мастерской только… удовлетворяли себя?

– Не только. Поскольку согласно контракту я должен предоставить им, что угодно, что возбуждает их, то в моей мастерской… в общем, происходило всякое, – туманно ответил он. – Мне достаточно только смотреть. Я визуал и воплощаю страсть, эмоции, движения, которые вижу, на холсте. Вот и все.

– Ну, ни хрена себе, «вот и все», – прошептала я.

Пришли на ум слова Элеоноры о том, что я доверчивая дура, а мужчина не может только смотреть и не трогать.

– А пункт в контракте о предохранении к чему, если… проникновения не бывает? Или все же бывает, признайся?

– Эта строка – мои безопасность и гарантия. Пусть и нет проникновения, но впоследствии они могут рассказывать что угодно, верно? Вспомни ту же Клио.

– Почему ты не прописал в контракте, что не спишь с ними? Это было бы логичней.

– А вот это уже вопрос к Эйзенхауэру. Контракт составлял он. Мне, по сути, плевать на пункты. Нужны только согласные на все женщины.

– Согласные на все? – повторила я охрипшим голосом.

– Так ведь мастурбировать на публику, знаешь ли, не каждая соглашается, – ответил он, не сводя с меня синих глаз. – Дело совсем не в этом, Денни. А в том, что раньше я мог часами смотреть на голых женщин, которые стонали и извивались передо мной, а рядом с тобой я и пяти минут не продержался.

– Да ладно, ты неплохо справляешься, – пробормотала я.

– Да неужели? Особенно вчера? – он провел пальцем по моей шее. – И эти засосы, разумеется, появились на твоей коже без моего участия…

От этих слов я вспыхнула до самых корней волос. Его дыхание опаляло губы.

Маккамон сократил расстояние между нами до одного-единственного шага. Коснулся моего подбородка, блокируя всякую возможность увернуться от этого пристального, острого взгляда.

– Эйзенхауэру нужна была именно ты. Я рассказал ему, что ты журналистка, и он наверняка ждал твою статью, которая только сыграла бы ему на руку, потому что, видимо, мои картины без скандалов в прессе уже не продаются. Но снова – промах! Твоя статья не вышла, и угрожать тебе было нечем. Поэтому он отправил к вам в редакцию Клио, которая, конечно, рассказала самые ужасные вещи, какие только могла выдумать. И это подействовало. СМИ как с цепи сорвались. А потом он прислал тебе приглашение на выставку, верно? Ведь должен был вернуть тебе картину по моей просьбе. Я-то просто больше не хотел тебя видеть, потому что знал, что ничем хорошим это не кончится. А теперь признайся, сколько он заплатил тебе, что ты согласилась подписать контракт? Ты ведь поэтому готова стерпеть любое мое отношение к тебе? Из-за денег?

Скорей всего, даже не осознавая того, к чему он меня толкает, Маккамон наклонился еще ниже. Он-то хотел разглядеть в моих глазах страх, ужас того, что рассекретил меня. Что я лишь подсадная утка, на этот раз Эйзенхауэра. Наверное, тяжело жить, видя врагов в каждой тени.

Но его близость подсказывала мне единственный способ, как добиться того, чтобы он понял, что все подобные обвинения беспочвенны.

Раз – и я приподнялась на носочках.

Два – обвила его шею руками.

Три – коснулась его губ.

⁂

Поцелуй с ним горький на вкус, а его губы все еще холодные после мороженого, но эти ощущения полностью отражают и характер самого Маккамона.

Его губы как особый сорт шоколада, созданный специально для меня.

Вполне в его духе подозревать меня во всех смертных грехах, не веря, что меня влечет именно к нему, как магнитом. Вполне в его духе отрицать чувства и не верить в искренность непонятных ему желаний.

Конечно, он даже не отвечает на мой поцелуй. Глупо ждать от него иного.

Пока он стоит, замерев, я провожу языком по его верхней губе. И если ему не видятся иные картины, где я могла бы повторить это движение, то, поверьте, уж мое-то воображение работает на полную катушку. И я вкладываю в это движение все то, о чем фантазирую в этот момент.

Подливают масла в огонь и его слова о том, что я первая женщина, которой он коснулся за долгое время. И это я уж точно так просто не оставлю.

Потому что я хочу этого чокнутого гения. Хочу, чтобы именно он касался меня.

Он говорил, что я не готова к сессии в мастерской. И теперь я согласна, что это действительно так. Ни теперь, ни тогда я не была и не буду готова к тому, что происходило в ее стенах. Да, это отличается от того, что я представляла, но сути это не меняет.

Я помню те ощущения в галерее, когда увидела свою картину после тех первых. Теперь я только нашла этим чувствам подтверждение в сердце гения. Искусство рождается из чистых эмоций, а не стимуляторов. Из чувств, а не фальши. Ложь не заставит сердца людей биться чаще. Будь эти произведения хоть трижды выполнены идеально.

Медленно целую контур его губ. С одной и другой стороны. Вот он, ответ, мистер Маккамон. Только касаясь меня, вы сможете создавать шедевры, потому что даже за все деньги мира вдохновение не купишь.

Под моими внезапными поцелуями он замер. Только пальцы до боли, стальной хваткой впились в мою талию.

Кожа под его пальцами вспыхивает, словно от ожогов. Он не может не чувствовать этого. Не верю!

С самого первого раза на кухне он чувствует тоже, что и я, и с тех пор ломает голову, подыскивая этому объяснения. Деньги, подкуп, шантаж или угрозы?…

В отношении других людей это действительно так. А с нами все гораздо проще, мистер Маккамон. Куда проще. Вы мужчина и хотите меня. А я женщина и мне нужны не только ваши пальцы.

Маккамон резко отстранился, сделал глубокий, рванный вдох. Как поднявшийся с глубины пловец, нырявший на задержке дыхания.

Три года, думала я. Три долбанных года у него не было нормальной женщины. Что, интересно, сделала последняя в его жизни женщина? Чем добилась таких последствий? И кем она была?

Наши взгляды скрестились. В ледяных глазах Маккамона впервые плескалось настоящее пламя, и меня опалило жаром.

– Почему ты вернулась? – прошептал он. – После Гарри. После всего.

Не верит. Не доверяет самому себе и ощущениям.

– Ради тебя.

Он нерешительно шагнул ко мне, сжал в тесных объятиях так крепко, что кости затрещали. Сорвал с головы заколку, позволяя волосам огненным каскадом рухнуть на плечи. Коснулся рукой затылка, отчего я задрожала мелкой дрожью.

И все бы ничего, но тогда же рядом раздалось громкое демонстративное покашливание, видимо, призывающее к порядку в общественных местах. А следом за ним:

– Так-так-так, Денни Элизабет Стоун! Что же я вижу?

На меня словно вылили ушат холодной воды. Я отпрыгнула от Маккамона.

Перед нами с хитрым прищуром и, уперев руки в боки, стояла моя бабуля.