Глава 14. Нарушенный пункт

Ну разумеется, Ба была среди танцоров в парке. Чтобы она и пропустила зажигательные танцы? Никогда!

Выглядела Ба прекрасно – в темно-шоколадных волосах горел крупный цветок мака, а на ней было воздушное шифоновое платье в таких же крупных красных цветах. «Платье для соблазнения», – как она говорила про него. Похоже, платье свою миссию выполнило.

За спиной Ба улыбался старичок. Успев, вероятно, познакомиться с темпераментом моей бабули, он явно собирался увидеть перед собой шоу. Еще бы. Застукали они меня не за поеданием мороженого.

К чести Маккамона, он не стал отпрыгивать от меня, как от прокаженной. Или делать вид, что его губы случайно оказались в миллиметре от моих. Он отстранился, но руки с талии не убрал.

– Ба? Привет. Это…

А вот тут уже интереснее. Кто он мне и как его представить? Ни одно определение, которое бы не шокировало бабулю, к Маккамону не применимо.

«Это мой парень»? Серьезно?

Или «это просто мужчина, которого я мечтаю затащить в постель?» Хм. Да, моя Ба, конечно, раскрепощенная и от времени не отстает, но все же.

«Ой, знаешь, Ба, я просто подрабатываю музой у одного гения. Что входит в мои обязанности? А вот это уже довольно интересно».

Пауза затягивалась, поэтому я просто сказала:

– Это Роберт.

Чем вызвала у бабули неподдельный интерес. Я прямо увидела, как шкала любопытства тут же зашкалила.

– Просто Роберт? – уточнила она.

– Верно.

Старичок за ее плечом нахмурился. Лицо Маккамона ему явно знакомо, еще бы, после недавнего скандала в прессе. Имя, похоже, так и вертится на языке, как и неуместные вопросы, он щелкает пальцами, силясь вспомнить, но благослови господь плохую память и старческий склероз!

– Роберт, это моя бабушка. Миссис…

– Просто Джорджиана, просто Роберт, – хмыкнула она.

Маккамон протянул свою ладонь, и бабуля изящно вложила в нее свои пальцы. Он наклонился и едва коснулся ее руки губами.

Ни черта себе, какие манеры.

То же написано было и на лице бабули, которую происходящие интересовало с каждой секундой все больше. Она бросила на меня быстрый взгляд, в котором явно читалось: «А этот круче твоих прежних ухажеров, Денни».

Надо уходить. А с бабулей я потом сама поговорю. День Пиццы очень скоро и чувствую, от ответов мне не уйти.

– Ну, рада была встретиться, а теперь нам пора.

– Ну да, это нам с Эдмонтом уже некуда спешить, – парировала бабуля, а я почувствовала, что краснею.

– Что? – громко переспросил старичок.

– Спешить, говорю, нам некуда!

– Да, мой автобус отходит только в девять, – кивнул он.

Бабуля рассмеялась.

– Он такой забавный, правда? Роберт, вы с Денни придете к нам на День Пиццы?

– Спасибо, но я не ем пиццу.

О черт. Видели бы вы глаза моей Ба.

– Хм, – откашлялась она. – Ну, там будет еще пиво?

Роберт улыбнулся.

– Благодарю за приглашение. Пиво я тоже не пью.

Прямо-таки контрольный в голову.

И немой вопрос в глазах Ба: «Денни, ты где его откопала?»

– Что ж, – протянула моя Ба, – все равно приходите. Вы ведь пьете… воду?

Маккамон рассмеялся.

– А вы не… – встрял старичок, а я быстро заговорила, прерывая его самым грубом образом:

– Посмотрим, Ба. Ничего не обещаю! Пока! Мелким привет!

Я чмокнула ее в обе щеки, мужчины обменялись рукопожатиями и старичок успел проговорить что-то вроде: «И все-таки, а где?…»

Но я уже потащила Маккамона на выход из парка.

– Куда ты так бежишь? – спросил он, когда мы остановились на тротуаре.

– Он почти вспомнил, кто ты!

Машина остановилась, пропуская нас, и я перебежала через дорогу. Маккамон следом. Заметив нас, швейцар улыбнулся и распахнул передо мной дверь:

– Ваши вещи наверху, мисс Стоун. С возвращением, мистер Маккамон.

– Большое спасибо, – кивнула я.

Молча, мы дошли до лифта, ведущего в пентхаус.

Похоже, Роберт опять замкнулся в себе. Черт, надо аккуратно сталкивать гения с реальностью, в которой едят пиццу и пьют пиво.

Как только мы вошли в лифт, я быстро-быстро заговорила, надеясь, исправить положение вещей и вернуть то положение вещей, которое нарушило появление моей Ба.

– Прости, что так вышло. Мне следовало догадаться, что бабуля скорей всего будет среди танцоров. И потом, она любит мороженое так же сильно, как и я… И ты совершенно не должен никуда идти, потому что…Ну, на День Пиццы мы собираемся всей семьей, а как я тебе уже говорила, братьев и сестер у меня точно песка в океане, видимо-невидимо. Так вот…

– Денни, – прервал он мой поток сознания. – Меня не пугают люди, пицца или пиво.

– Там еще музыка. Много музыки. Они у меня постоянно поют!

– Музыка меня тоже не пугает.

– Но ты ведь не слушаешь музыку?…

– Мой дом – мои правила. Чужой дом – чужие правила. И я уважаю чужие правила, как и желания других людей. Я никому не навязываю свой образа жизни, разве нет?

Я укусила себя за щеки, чтобы не отвечать, но все равно не смогла сдержаться и ответила:

– Нет, не так.

– В смысле? – удивился Маккамон.

– Ну, будь это так, ты бы не заставлял меня есть с утра омлет или овсянку. И не заставлял бы завтракать у себя.

Маккамон нахмурился.

– Это другое. Ты находишься в моем доме и пытаешься нарушить мой образ жизни. Это как если бы я пришел на День Пиццы и стал прочищать всем мозги, что пицца это вредно, а потребление пива – первая стадия алкоголизма.

– Ладно, – вздохнула я. – Поняла, буду есть одна.

Лифт остановился на сорок втором этаже. Я вышла первая и почувствовала, что Маккамон не идет следом за мной. Обернулась.

– Мне нужно покормить хорьков.

Меня он с собой не звал.

– Ладно, – кивнула я.

– Денни, я уже пошел тебе навстречу, – сказал он тихо. – Просто… Дай мне время.

Развернулся и ушел в другую от меня сторону.

И куда, спрашивается, делся этот мужчина, что сорвал с моих волос заколку и почти поцеловал меня? Почему вместо него опять бесчувственный айсберг?

Дать ему время. Где только терпения столько взять?…

Терпением я не отличалась. Если передо мной появлялась стена, я создавала из ничего таран и шла напролом. Такая тактика не всегда давала положительный результат. Ба часто утешала меня после очередного провала, учила быть более гибкой, не цепляться за принципы, проявлять сочувствие и не стараться выходить из споров всегда правой.

В лице Маккамона я встретила свою копию, только он был в сто раз упрямее меня. А его принципы – тверже алмазов. Возможно, Эйзенхауэр тоже увидел наше сходство, решил, что такое столкновение будет как минимум забавным. И уж точно расшевелит Роберта.

Он перешел на имена. Крохотная ступень в лестнице к его сердцу преодолена. Сколько еще впереди?

Конечно, мне хотелось разом взять и победить. Но с ним так не выйдет. Чую, не раз придется делать шаг вперед и два назад. Как сейчас, после прогулки в парке.

Три чемодана, сумка и азалия ждали меня в комнате, где ничего не изменилось с утра, когда я покинула комнату. Но первым делом я достала телефон, наушники и врубила на полную мощность «Linkin Park». После скинула обувь, подкатила чемодан с вещами к встроенному шкафу.

Азалии отвела место на круглом столе возле окна. Вероятно, здесь мне и полагается завтракать. А также обедать и ужинать, пока гений не разрешит покинуть комнату. И то не факт, что тем самым, я не нарушу его личного покоя. Ведь это его дом, а правил у него хватает.

У нас в доме не было жестких правил. Да, мы садились за стол в одно и то же время, но так и надо в семье, где много людей. Иначе приемы пищи никогда не закончатся. Да, у нас были графики дежурств, кто моет посуду, пол, кто стирает и вешает белье, кто сидит с мелкими. Так ведь так мы помогали друг другу, а графики были гибкими – не можешь или есть дела? Предупреди и поменяйся.

Я почти не жила в тишине, одиночестве и жестких рамках. Квартиру я сняла, когда устроилась в редакции. Так было ближе, чем добираться с другого конца города, но скромные размеры не позволяли найти себе соседку, хотя я очень этого хотела поначалу. Но потом у меня появился один парень, потом другой… И в общем, я сполна оценила собственное жилье по достоинству.

Но ни один из мужчин, что ночевали у меня, раз или чаще, как Адам, не спрашивали у меня о правилах, режиме или даже «ела ли я сегодня?».

Почему Маккамон вечером набрасывается, а утром велит запереться в своей комнате? Почему целует в парке так, что я вся превращаюсь в оголенный нерв, а потом уходит кормить хорьков, оставляя меня одну?

Я не разложила и половины вещей, когда поняла, что голова гудит от мыслей. Плевать, у меня четких правил нет, могу доделать и завтра. Поэтому вытащила из второго чемодана домашний плед с цветными квадратами, завернулась в него и рухнула на кровать, пока в наушниках надрывался солист группы.

Представляю, сколько вопросов на меня вывалит Ба при встрече. И совершенно не представляю, как на них отвечать.

Кто он мне и что нас связывает? Почему я живу у него? Попробуй, объяснить это, не упоминая контракта. А если она узнает или ее старичок вспомнит, что это тот самый озабоченный гений из газет?…

Можно попытаться сказать, что это всего лишь происки журналистов. Но ведь я знаю, что правду. А бабуля раскусит любую мою ложь в два счета.

Мыслями я снова вернулась к его рассказу в парке.

Если бы я не появилась в тот день на его кухне, он выбрал бы одну из тех, что сидели в коридоре. И теперь на этой кровати лежала бы она. После рабочего дня.

И вряд ли Маккамон разгуливал бы с ней по парку.

Помню, как Адам в один из тех сто дней тоже просил меня поиграть перед ним с самой собой. Это был мой первый и единственный опыт, когда я ласкала себя на глазах у кого-то. Тогда мне было просто интересно сделать это рядом с мужчиной, но смогла бы я касаться себя постоянно?

Допустим, это я захожу в мастерскую, а на мне из одежды только шелковый короткий халат.

– Раздевайся, – говорит Маккамон, стоя у мольберта.

А я что?

Скидываю халат, устраиваюсь на возвышении посреди мастерской. Абсолютно голая. Какая там у гения рабочая форма одежды? Штаны на голое тело, класс. Очень настраивает на рабочий лад.

И вот он смотрит на меня своими синими глазами, которые вынимают и препарируют душу. И говорит низким голосом:

– Вдохнови меня, Денни.

Господи, да я уже вся мокрая!

Хватило каких-то несколько секунд и всего пары движений руки, чтобы меня прошило током удовольствия. Кусая губы, выгнулась на кровати. Раздосадованная, неудовлетворенная.

Слишком быстрая и слишком поверхностная разрядка.

«Разве ты не можешь добиться удовольствия без мужчины?» Могу, но это не идет ни в какое сравнение с мужчиной. Рядом с ним мне бы не хотелось снова, как сейчас.

Наушники сползли, и я откинула их в сторону. Устроилась поудобней, стянув джинсы и белье. Тело требовало еще одного, как минимум, оргазма.

И тут раздался стук в дверь.

Я подлетела на кровати, кое-как натянув одежду. Когда я открывала дверь, руки у меня чуть подрагивали.

За дверью стоял Маккамон. Он явно ожидал, что я приглашу его войти. Но я преградила ему путь на пороге и спросила:

– Что?… С хорьками что-то не так?

Дыхание у меня еще не восстановилось.

Нас разделяли каких-то два шага. Маккамон оглядел меня с ног до головы. Тем самым взглядом, рядом с которым рентгеновские лучи тихо плачут в сторонке.

Мой румянец наверняка выдал меня с головой. Из-за природной рыжести я всегда румяная после оргазмов.

– Хорьки-то в порядке, – медленно произнес гений. – А вот с тобой что?

– Да я так… просто… ну… вещи раскладываю… – и помахала рукой в воздухе.

Той самой рукой.

Я чуть сквозь землю не провалилась, когда он сделал глубокий вдох, на миг даже прикрыв глаза.

Когда наши взгляды встретились, я снова узнала того мужчину, каким он был в парке. Сердце заколотилось, как бешенное.

Более ни о чем не спрашивая, Маккамон толкнул дверь, а я попятилась в комнату. Он мазнул взглядом по беспорядку на кровати, с долей удивления задержавшись на цветном ярком пледе, потом на раскрытый и не разобранный до конца чемодан с вещами.

– Вещи, значит, раскладывала. Что же тебя так отвлекло, Денни?

При этом он надвигался на меня, а я пятилась, пока не коснулась бедрами стола. Все. Бежать больше некуда. Только в окно выпрыгивать.

– Азалия! – слишком громко воскликнула я. – Азалия меня отвлекла. У нее сухие листья появились, и я хотела… хотела…

Он вжал меня в стол, отчего у меня все слова вылетели из головы. Отвел мои руки назад, сцепив пальцы на запястьях. Блокируя любую возможность его коснуться.

– Что хотела, это я чувствую, – процедил Маккамон. – Ты нарушила контракт, не так ли?

Что, черт возьми, он это серьезно?!

– Возмутительно! Я могу делать с собой, что угодно. И не буду говорить об этом! Особенно с тобой.

Его глаза прожигали меня насквозь, когда он процедил:

– В таком случае… ты уволена.