Глава 19. В лифте

Ланч вышел нервным.

Знаете, невозможно спокойно находиться рядом с человеком, если от одного его взгляда у тебя сбивается дыхание.

Маккамон, к слову, тоже старался лишний раз на меня не смотреть. Но если его взгляд задерживался на обнаженных плечах, груди или губах, он сбивался с мысли, а потом не мог вспомнить, о чем говорил до этого.

От меня адекватного участия в разговоре тоже ждать было бесполезно. Я слушала, но совершенно не слышала его. Хриплые нотки в его низком голосе действовали на меня дурманом.

Официант расхваливал еду и вино (даже минеральную воду, которую пил Роберт), но я не чувствовала вкуса ни напитков, ни изысканных блюд.

Это был дорогой элитный ресторан, возле которого папарацци часто ловили звезд, но за время ланча у меня не возникло даже желания поглазеть по сторонам, найти знакомые лица, восхититься близостью голливудских знаменитостей. Остальной мир перестал существовать, и только этот мужчина напротив имел значение.

После ланча разговор совсем сошел на «нет». Я сослалась на то, что это все вино, хотя мы оба знали, что алкоголь совсем не причем.

В такси мы сели по разные стороны пассажирского сидения. Доведенная до предела, я прекрасно понимала, коснись он меня сейчас, и неизбежное будет уже не остановить.

Хотелось забыться, отвлечься, но близость Маккамона только усиливала тот иссушающий изнутри голод. Мы еще не проводили так много времени вместе, как в это воскресенье. Мы были рядом с самого утра и теперь воздух между нами наэлектризовался настолько, что, казалось, еще чуть-чуть и начнет искрить.

Из такси мы вышли каждый в свою дверь и со стороны, наверное, можно было решить, что мы в ссоре, если бы все не было с точностью до наоборот.

– Мисс Стоун, мистер Маккамон, – приветствовал нас швейцар.

И пока Роберт остался, чтобы предупредить управляющего о завтрашней доставке из магазина, я направилась к лифту. Заслышав шаги Маккамона, нажала на кнопку вызова.

Странно, что лифт не сразу распахнулся, поскольку последними, кто вышел из него, были мы сами утром. Лифт преодолел в обратном порядке все сорок два этажа и возвестил о своем прибытии коротким звоном.

Зайдя внутрь, я рефлекторно протянула руку, чтобы нажать на единственную кнопку.

И тогда же наши пальцы соприкоснулись.

Та самая вспышка. Искра. Безумие.

Наши пальцы переплелись. Последний шаг навстречу сделали одновременно. Я вытянулась на носочках, несмотря на каблуки. Он обвил мою талию руками, вжимая в себя.

Двери лифта закрылись, но кабина не тронулась с места. Еще через секунду погас свет.

Никто из нас так и не нажал на кнопку.

Я стала искать ее в темноте, шаря одной рукой по холодной панели, но наткнулась только на руку Роберта. Он перехватил мои пальцы. Опалил их горячим дыханием, поднеся к губам.

Сделал шаг, и вот уже спиной я упираюсь в стену кабины, а его пальцы задирают на мне юбку, добираясь до голой кожи бедер. Чувствую, как другой рукой – левой, – Маккамон пытается справиться с собственными пуговицами на джинсах.

Это безумие делать то, что мы собираемся сделать в лифте, который по-прежнему стоит на первом этаже, но ведь по идеи никто и не может его вызвать, кроме нас?

И еще в темноте и спешке, в какой-то миг до меня доходит, что если сейчас все впервые произойдет именно так, то потом только разочарование, стыд и, боже мой, «ты должна уйти, Денни».

Неожиданно вспыхнул свет, а лифт пришел в движение. Я увидела взъерошенного, сбитого с толку Роберта, который все еще держал палец на кнопке.

Не выпуская меня из рук и не ослабляя объятий, Маккамон прижался лбом к оббитой металлическими пластинами стене над моим правым плечом. Прикрыв глаза, попробовал восстановить сбившееся дыхание.

Этажи на мониторе медленно сменяли друг друга.

Роберт был на взводе. Он едва не перешагнул грань.

– Денни…

Помимо страха из-за того, что все его желания только абсолютно вырвались из-под контроля, в звучании собственного имени слышу немую мольбу. Просьбу, против которой сегодня по нашему договору я даже спорить не могу. Да и не хочу.

Отодвигаюсь от гения к панели с кнопками. Нажимаю на красную. Лифт замедляется и останавливается между этажами.

Роберт часто и неглубоко дышит. Делает шаг ко мне, но вместо того, чтобы снова попасть в капкан его рук, из которого на этот раз мне не хватит вырваться ни сил, ни желания, опускаюсь перед ним на колени.

В темноте до этого Роберт одолел на джинсах две пуговицы из пяти. Сама расстегиваю оставшиеся. После, приподнявшись на пятках, указательными пальцами поддеваю боксеры. Стягиваю с него последнюю преграду и невольно облизываю губы. Жаловаться на размер Маккамон действительно не имеет никакого права.

От пупка к самому низу его плоского живота ведет дорожка светлых волосков, и я веду по ней пальцами, отчего они становятся дыбом, по коже бегут мурашки, а член дергается мне навстречу.

Так близко и все еще так далеко.

В предварительных дразнящих ласках нет никакой необходимости. Сейчас они равносильны пыткам.

Не сдержавшись, все же веду по члену пальцем, чувствуя жар и пульсацию, а после смыкаю ладонь у его основания. Едва ощутимо касаюсь губами, увлажняя при этом головку.

Он соленый и терпкий на вкус.

У Маккамона вырывается хриплый стон, в котором различаю свое имя. Поднимаю глаза.

В его взгляде пылает чистый голод. А еще ярость, смешанная со страстью. Он проиграл. И одновременно с этим остался в выигрыше. Хотя сейчас слишком неподходящее время для философских измышлений.

Чувствую его пальцы на моей щеке, а после на затылке. Маккамон собирает мои волосы в кулак и делает всего одно движение бедрами. Член проникает в мой рот. Я знаю максимум своих способностей, и при размерах его достоинства глубже просто невозможно.

Все эмоции Роберта сейчас ощущаются как собственные. Из-за шквала нежности, страсти и желания прикрываю глаза, полностью растворяясь в этих ощущениях. Уверена, что в отличие от меня, Роберт глаза не закроет. Ни за что на свете.

Оргазм наступает быстро. Спермы немного. Не сразу, но до меня доходит, что все-таки Маккамон снимает напряжение не только в спортзале. Надеюсь, мои скромные старания переплюнули эти попытки. И что надобность в этом отныне отпадет.

Привалившись спиной к лифту, Роберт непослушными руками оправляет одежду, пока я неловко поднялась с колен. В мыслях раздрай, ноги дрожат, сердце колотится. Господи, если сейчас он снова затянет про то, что я должна уйти…

Может, он еще и женщин не целует после минета? Или просто испытал шок такой силы? И каким станет его следующий шаг?

И тут он совершенно внезапно сгреб меня в охапку. А после – поцеловал.

От шока на этот поцелуй я даже ответила не сразу.

А Роберт не собирался отстраняться, его поцелуй за долю секунды превратился в глубокий французский. Его язык полностью завладел моим ртом.

Ничего себе! А гений умеет целоваться!

Я обвила его шею руками и отдалась этому горячему, откровенному поцелую. Первому. Действительно первому, потому что все, что было до этого, не шло ни в какой счет, в сравнении с этим.

Первый поцелуй после первого минета? Ну, видимо, бывает и так.

Всю благодарность, которую глупо было выражать словами, Роберт вложил в этот поцелуй. И в кое-то веки сжал в собственных крепких железных объятиях. Я перестала существовать, растворилась в его требовательном поцелуе. Глухо застонала, когда он слегка прикусил и потянул на себя нижнюю губу.

Лифт двинулся вверх. А мы продолжали целоваться, самоотверженно, крышесносно, как два подростка в темной подворотне, которые сходили с ума от страсти.

А потом Роберт нажал на кнопку, из-за которой лифт должен был остановиться на ближайшем этаже. Лифт чирикнул, и двери бесшумно раскрылись.

На экране высветился 40 этаж.

– Выйдем здесь, – сказал он.

– Почему? – спросила я, сбитая с толку.

После поцелуев губы горели так сильно, как будто я заела кайенский перец вассаби.

Второй неожиданностью стало то, что из лифта Роберт вынес меня на руках. Этаж был мне незнаком. Вроде те же коридоры, но куда больше дверей, стены другого цвета и какие-то репродукции в рамках.

– В пентахаусе кто-то есть.

Значит, не я одна заметила, что лифт приехал с верхних этажей, хотя не должен был.

– Как думаешь, кто?

– Скорей всего, Эйзенхауэр. Пришел проверить, что происходит.

– И что мы ему скажем?

– Об этом я и хочу с тобой поговорить. Без посторонних.

– А ты так и будешь нести меня на руках?

– А ты что, против?

– Что ты, – хмыкнула. – Я вся твоя.

После этого Роберт ускорился.

⁂

В конце бесконечного коридора оказалась та самая дверь на пожарную лестницу, которую я когда-то искала. В тот раз я, получается, не дошла до нее всего несколько шагов, свернув раньше в кладовую.

Роберт прошел мимо большой цифры сорок на стене и стал подниматься наверх.

– Серьезно, тебе не тяжело?

– Нет. И честно, будет только хуже, если я отпущу тебя.

– В смысле хуже?

– Тогда все произойдет в первый раз прямо здесь, на пожарной лестнице, – он глянул на меня мельком. – А ты покраснела. И не споришь.

Да я вообще всех слов разом лишилась.

Маккамон преодолел сорок первый и на сорок втором, толкнув ярко-красную дверь, вышел в уже знакомый коридор. Тут на стенах не было картин неизвестных художников и не трудно догадаться, почему.

А вот и дверь в кладовую. Действительно, всего чуть-чуть промахнулась. Нашла бы тогда пожарную лестницу, сбежала бы и иди знай, как сложились бы обстоятельства.

– Хм, Роберт. А пыльная кладовая, по-твоему, лучше лестничной клетки?

Маккамон таинственно улыбнулся.

– Тогда было темно.

– У тебя все-таки был фонарик.

– А теперь смотри, как здесь все выглядит при дневном свете.

Он опустил меня на пол и распахнул передо мной дверь.

Впервые я увидела кладовую такой, какая она была на самом деле. Это было что-то вроде лофта – кирпичные стены и высокие потолки, с которых свисали лампы в огромных плафонах. Вдоль стен тянулись стеллажи, забитые банками с краской, мольбертами разной формы и холсты в челах и без. Деревяшки для рам для холстов, пропитки и кисти.

– Роберт, я давно спросить хотела, а откуда здесь могут взяться крысы?

– Не знаю и знать не хочу. У меня однажды уже сгрызли несколько картин, с тех пор в моих кладовых всегда живут хорьки. Так мне спокойней.

Сюрприз ждал меня впереди. Огромное окно во всю стену. Самые последние секции под потолком были открыты, и, видимо, из-за них мне показалось в темноте, что у помещения отсутствует крыша.

Стоило нам войти, как под ноги тут же бросились с кудахтаньем хорьки. Роберт подхватил их обеими руками, и зверьки повисли, длинными узкими тельцами напоминая два меховых боа.

– Дверь на террасу обязательно нужно держать закрытой. Из-за них, – сказал Роберт.

Мы пересекли кладовую, и он, подхватив со стены ключ, открыл стеклянную дверь. Пропустил меня на террасу на крыше первой, быстро вошел следом, отпустил хорьков на пол и, мигом захлопнув стеклянную дверь, запер ее на ключ перед их любопытными носиками.

Вид с высоты сорок второго этажа поражал воображение.

Внизу простирался центральный парк. Над ним, низко в небе висел красный диск закатного солнца. Верхушки деревьев казались выплавленными из золота и меди. Вода в озера в центральном парке, кусочек которого виднелось отсюда, искрила, переливаясь и искрясь. Как и многочисленные небоскребы Манхэттена вокруг.

– И почему ты не рисуешь пейзажи, с таким-то видом?

Ветер налетал сильными порывами, путая мои волосы. Я поежилась от холода, и Роберт, не говоря ни слова, увел меня дальше, завернув за другое ограждение из затемненного стекла, которое защищало от ветра, солнца и дождя ротанговый диван, пару кресел и низкий столик.

Притянул меня к себе на диване, нежно провел большим пальцем по губам и потом снова поцеловал меня.

– Кто ты и куда дел моего странного гения? – пробормотала я.

– Денни, послушай, я не сплю с женщинами, которых нанимал для работы. Без вариантов.

– Понятно.

Я попыталась встать, но Роберт усадил меня обратно. На этот раз к себе на колени. Обвил талию руками.

– Нет, ты не поняла.

– Да просто скажи мне прямо, Роберт, что теперь я должна исчезнуть из твоей жизни. Давай!

– Я не хочу, чтобы ты уходила.

– А чего хочешь?

– Тебя. Хочу видеть, как ты кончаешь. Слышать, как стонешь. Хочу тебя с самой первой встречи. К чертям все, Денни. Я больше не могу. Хочу тебя. На кухне, в кабинете, в моей чертовой спальне, в которой я даже не помню какого цвета стены…

– И в мастерской?

– Сдалась тебе моя мастерская! Нет, Денни, в мастерскую ты не попадешь. Ты вызываешь во мне куда больше эмоций и чувств, чем все те женщины вместе взятые. Но еще больше, чем вдохновляешь, ты отвлекаешь меня от работы.

– Короче говоря, у тебя на меня так стоит, что даже спокойно порисовать нельзя? На этот раз я все правильно поняла?

– Серьезно, Денни, запомни! я не рисую! – рявкнул он и добавил тише: – В остальном все так. Стоит взяться за кисть, и я вижу только тебя. Я пытался сосредоточиться, отвлечься, не принимать во внимание желания тела, но все без толку. Ты сводишь меня с ума.

Его правая скользнула к внутренней стороне моих бедер и исчезла под юбкой. Маккамон опять поцеловал меня, пока пальцами наглаживал чувствительную кожу, и уже через мгновение я ощутила его прикосновения к влажному кружеву между ног.

– Просто у тебя нормального секса давно не было.

– Дело не только в сексе.

Он водил пальцами по кружеву, слишком невесомо, чтобы сделать удовольствие острее и сильнее. Только дразнился, добиваясь того, чтобы я потеряла голову.

– Да… – простонала я.

– Единственное время, когда ты ни с чем не споришь, – пробормотал Маккамон.

– Роберт… Я не могу забить на работу.

– Начнем с того, что тебе стоит найти другую. Серьезно, разве в целом мире нет ничего такого, чем бы ты действительно хотела заниматься?

Он поглаживал, перебирая и пощипывая, каждый раз замирая в миллиметре от клитора. Я хотела его, боже мой, как сильно я хотела этого мужчину. Его запах и вкус на моих губах сводили с ума.

Говорить о чем-то осмысленно я не могла, и уж тем более не собиралась именно сейчас принимать решения, способные изменить всю мою жизнь.

– Прекрати…

– Делать так? – прошептал он, отодвигая трусики в сторону. – Ты еще не знаешь, каким настойчивым я могу быть, чтобы добиться своего.

И ввел в меня сразу два пальца.