Глава 21. Монохромные оттенки ночи

Маккамон рухнул обратно в кресло. А мое внимание снова привлекла фотография в рамке, которую я разглядывала несколько вечеров тому назад.

С поблекшего снимка улыбались трое парней. И теперь среди них я могла узнать не только Маккамона.

– Так значит, Эйзенхауэр не всегда был слепым?

– Он потерял зрение в Академии, – глухо ответил Роберт.

Я медленно поднялась из-за стола и приблизилась к снимку.

Надо сказать, подростком Эйзенхауэр был даже симпатичнее Маккамона. Крепкий красавец-юноша с широкими плечами и открытой улыбкой. Похоже, серьезно занимался плаванием.

– Третий на фото это Алекс Кейн^*.

У меня отвисла челюсть.

– Да ладно? – ахнула я.

Вглядевшись в подростка на поблекшем от времени снимке, я действительно увидела знакомые черты лица голливудской звезды. Конечно, наш раздел «Светской хроники» не обходил вниманием кинозвезд и их лица часто мелькали на страницах журнала.

Подростком Алекс тоже был хоть куда, так что, по большому счету, Маккамоном в те годы я бы вряд ли увлеклась. Скорее кем-то из этих двух.

Мальчишки улыбались, никто из них и не подозревал об уготованном им будущем. Один станет звездой мирового кинематографа, другой потеряет зрение, а тот, что в центре, превратится из гения в отшельника и сведет на «нет» нормальные отношения с женщинами, наказывая себя за прошлое.

Никогда не видела такой откровенной и задорной улыбки у Маккамона в настоящем, как на этом снимке. Что же произошло в жизни этого мальчишки, за что он до сих пор не может себя простить?

– Сколько тебе тут?

– Шестнадцать. Я был младше этих двоих, когда мы познакомились. Это последний день учебного года. Мы недолго проучились вместе. Тем летом Алекс вместе с семьей навсегда переехал в Калифорнию. А меня отчислили. Иди ко мне, Денни, – вдруг сказал он.

Я послушно села к нему на колени, обвив шею руками. Роберт коснулся лбом моего плеча.

– Знаешь, когда я был ребенком, то не знал, что такое вдохновение. Я просто делал то, что хотел. Мог стоять с утра до ночи, не зная усталости. После того, как умер отец, вся жизнь моей матери стала вращаться только вокруг меня. Она даже не отправила меня в школу. Учителя сами приходили к нам, но если время уроков не совпадало с моим вдохновением, это были не мои проблемы. Фактически, все свое детство я провел в четырех стенах рядом с мольбертом и красками. Мне вбивали в голову, что мое предназначение – творить, а все остальное не стоящая моего внимания ерунда.

Что ж, это многое объясняет в его характере и образе жизни.

– И все-таки потом тебя зачислили в Академию. Мама отправила?

– Я сам подал документы. Чувствовал, что мне не хватает знаний. Топтался по кругу, повторяя одни и те же приемы. И когда чудом сдал вступительные экзамены, то сбежал в Академию так, что пятки сверкали. Поначалу меня сторонились, но я быстро смекнул, что алкоголь на вечеринках – прямой путь к успеху. Я впервые вырвался во взрослую жизнь и обрел видимость свободы. Но я рос во вседозволенности и думал, что так будет всегда. Вместо учебы, к которой я так стремился, увлекся вечеринками, девушками, алкоголем и наркотиками разной степени тяжести. Забил на лекции, чаще был пьяным, чем трезвым. Не говоря уже о том, что неделями не подходил к мольберту. А когда брался за дело, то едва мог удержать в руках кисть из-за похмельного тремора.

– Из-за этого тебя и отчислили?

– С треском. И знаешь, что я сделал? Закатил прощальную вечеринку. Алексу повезло, что он уехал из кампуса на день раньше. Алкоголь лился рекой. Там был почти все студенты, и, конечно, кто-то донес, что мы балуемся не только пиццей. Нагрянули копы. А я, несмотря на то, что не просыхал который день, сел за руль…

Сердце болезненно сжалось.

– Не нужно говорить об этом, если не хочешь.

– Франсуа прав, я должен…

– Нет, не должен, – отрезала я. – Эйзенхауэр хотел, чтобы ты вывернул душу наизнанку, но сейчас это совершенно необязательно. Или ты надеешься, что я тоже уйду, как Шарлотта?

– Дело не только в Эйзенхауэре… Моя мать, например, прокляла меня после той ночи.

О боже мой. Вдох-выдох.

Не хочу ничего слышать о той ночи, не хочу. Мне снова холодно рядом с ним, хотя Маккамон обнимает и прижимает к себе.

– Не надо, Роберт. Хватит и того, что я уже знаю и что прочла на твоей страничке в «Википедии».

– У меня есть страничка в «Википедии»?

– Ага, например, в твоей биографии есть целый период, который называется «Возрождение». Там было много о технике, стилях и приемах, которым тебя научила Шарлотта, но ничего из того, что меня действительно интересовало. Давай лучше об этом?

Лучше, проще и без болезненнее говорить сегодня только о Шарлотте.

На губах Роберта мелькнула призрачная улыбка.

– Ох, Денни, ты не исправима, – вздохнул он, – давай, спрашивай. Обещаю ответить.

– Она была твоей последней женщиной, с кем ты спал?

– Что? Нет, конечно!

– Как это «нет»?! – ахнула я.

– А что, мой ответ не сходится со списком моих любовниц в «Википедии»? – усмехнулся он.

Такого списка там вообще не было. К сожалению.

– Шарлотта не была последней, если ты ведешь к тому, что после нее я разочаровался или обозлился на всех женщин. И особенно рыжих, – он снова задумчиво провел по моим волосам. – После того, как мы расстались, как и любой другой мужчина, я посчитал, что алкоголь и другие женщины отличный способ исцелить разбитое сердце.

Вот сейчас больно было.

– Разбитое сердце? У вас все так серьезно было?

– Шарлотта была моей первой любовью. Отчасти это верно, что после неудачи с ней я решил завязать с любыми отношениями, но лишь отчасти.

– А ты ее до сих пор… любишь?

– Серьезно, Денни? Ты спрашиваешь это, сидя на моих коленях, и после всего, что у нас было?

– Не увиливай, Роберт. Это значит «нет»?

– Это значит «нет», – согласился он. – Денни, когда мы познакомились с ней, я страдал от депрессии, алкогольной и наркотической зависимостей. Меня тянуло блевать даже при виде чистого холста, не говоря уже о том, чтобы создавать картины. А Шарлотта… Она сделала так, что на какое-то время я перестал ощущать себя самым никчемным человеком на земле. Так как я не закончил Академию, то по-прежнему нуждался в знаниях, и Шарлотта помогла определиться с направлением и техникой. А я просто принял эти отношение за то, чем они не являлись, и потом она ушла.

– Она узнала о твоем прошлом?

– И это тоже. Эйзенхауэр рассказал ей.

А у него, видимо, отработанные методы, как избавляться от женщин гения.

– Почему он до сих пор так злится на тебя?

– Имеет на то полное право. Это я сел за руль пьяным, а после…

Я быстро коснулась пальцем его губ, призывая к молчанию.

– Нет, Роберт.

Он мягко убрал мою руку.

– Но я хочу, чтобы ты узнала. От меня.

А не от Эйзенхауэра. Понятно, если задержусь рядом с гением и буду отвлекать от творчества, Франсуа обрушит на меня всю правду о прошлом. Беспроигрышный козырь в рукаве.

Я покачала головой.

– Денни Стоун решила прятать голову в песке? Это на тебя не похоже.

Ох, Роберт, если бы ты знал, что именно этим я и занимаюсь последние двенадцать лет…

Он внимательно посмотрел на меня. Я уже знала этот взгляд. Внимательный, цепкий, заглядывающий в самую душу. Так он смотрел на меня впервые, когда я ворвалась к нему на кухню.

– Что-то случилось в твоей жизни, Денни, и ты до сих пор старательно избегаешь любого упоминания об этом, не так ли?

Разговор снова уходил в опасное и острое, как новенькая бритва, русло.

– Совершенно бесполезно спрашивать меня об этом, Роберт. И даже не пытайся отвлечь, я еще с Шарлоттой не закончила!

Маккамон не улыбнулся. Как загипнотизированный, он снова и снова пропускал мои рыжие волосы через пальцы.

– Знаешь, – сказал он, совершенно меня не слушая, – одна из ступеней исцеления от зависимости – это попросить прощения у всех, кого ты обидел. В моем случае это не только Эйзенхауэр, но и куча других людей. Я искал их всех и просил прощения, но больше всего хотел найти того человека, перед которым в свое время мне не хватило сил извиниться. Десять лет назад я позорно сбежал с кладбища, стоило увидеть ее среди надгробий. Ты спрашивала, что не так с рыжими волосами? Я не видел лица той девочки, не знаю имени. В памяти остались только яркие рыжие локоны на черной одежде. С тех пор я и избегал рыжих, хотя при этом постоянно думал о ней, хотел найти, помочь и, наконец, извиниться, но та девчонка как сквозь землю провалилась. Эйзенхауэр тоже не нашел ее.

Чувствуя настойчивое жжение в глазах, я прикрыла глаза, коснувшись лбом его плеча, а Роберт продолжал:

– Но вся эта чушь о всепрощении, которую мне втирали, так и не принесла облегчения. Загвоздка была в том, что я так и не простил самого себя. Сама посуди, Денни, я выходил целым из любых передряг. Как и в детстве, мне до сих пор разрешено почти все, а на любые выходки смотрят сквозь пальцы. Оргии под видом творческого процесса? Ладно. Женщины для вдохновения? Пожалуйста! Удовольствие, радость, секс, наслаждение и отношения… Я планомерно вычеркивал из своей жизни все, что только приносит человеку счастье. До встречи с тобой у меня оставались только мои картины.

– Ты оставил их ради себя или потому что неудобно перед Франсуа из-за того, что он так и не стал художником? А что на счет тебя? Ты еще получаешь удовольствие от собственного творчества?

– Ты права, я почти забыл, что каково это – браться за кисть с удовольствием. Я не могу не рисовать, но мои последние картины – это заученные приемы и проверенная годами техника. В них нет души, огня, сердца, каждый критик называет это по-своему. А после того, как увидел тебя, впервые за долгое время создал что-то действительно стоящее. Ни одной женщины мне не хотелось коснуться также сильно, как тебя. Ни одну не хотелось довести до оргазма лично, чтобы увидеть, как она кончает и потом постараться перенести ее страсть на холст. Рядом с тобой я перешагнул через все свои принципы, а ведь возводил их годами. Я предложил тебе контракт, хотя знал, что ты не создана для этого, но хотел удержать тебя хоть как-то.

– Но ты сказал Эйзенхауэру, что больше ничего не создал за это время. Почему, если я так хорошо на тебя влияю?

Роберт очертил пальцем мои скулы.

– Твои чувства такие настоящие, такие яркие. Но стоит взяться за кисть, как я понимаю, насколько фальшивят мазки. Я давно ушел от цвета, но твоя страсть… Ее невозможно передать в монохромных оттенках. Я пытаюсь понять твои ощущения, а по итогу только стою у мольберта, улыбаюсь, как дурак, а вся кровь приливает к члену. Какие уж тут картины.

– У тебя просто давно не было секса…

– Дело не только в сексе. Я больше не могу жить, как прежде, Денни. Все, что работало раньше, больше не работает. Я не хочу других женщин. А еще… – он запустил руку мне в волосы и выдохнул: – Ведь ты рыжая.

_____________________________________

* Алекс Кейн – главный герой романа «Дракон в моей постели».