Глава 26. Та самая ночь

Двенадцать лет назад

– Смываемся, Франсуа! Там копы!

Роберт влетел в ванную и запер за собой дверь. Эйзенхауэр отвлекся от блондинки, которая хозяйничала у него в штанах.

– Плохая шутка, Роб. Мы с Одри только начали.

Но громогласный голос за дверью ясно дал понять, что это не шутка:

– Откройте! Это полиция.

– О черт! – пискнула девица, слетев с колен Эйзенхауэра. Быстро натянула лямки от платья, пряча грудь.

Зачем подлетела к двери и попыталась протиснуться мимо Роберта.

– И куда ты собралась? – остановил он ее. – Ты бы сначала хоть нос вытерла от порошка.

Франсуа не нужно было объяснять дважды – он уже встал ногами на крышку унитаза и пытался справиться с окном под потолком.

– Вот так прощальная вечеринка, Роб! – присвистнул он. – Ее точно запомнят на всю жизнь. Я первый, Одри вторая, Роб последний!

Франсуа взобрался на узкий подоконник и протянул руку девице. Та все еще не понимала, с чем имеет дело, потому что явно больше, чем копы, ее волновало то, что она сейчас станет светить трусиками перед Робертом.

Дверь вздрогнула от удара.

– Открывайте! Полиция.

– Твою мать, Одри, шевелись! – Роберт поднял ее за талию и буквально вытолкнул в окно.

Раздался визг, Франсуа ругнулся. Роберт и сам хреново держался на ногах. Водка делала свое дело. И хотя ему казалось, что опасность немного отрезвила его, скорей всего, это просто действие адреналина. Он все еще был пьян. По правде сказать, трудно вспомнить, когда он вообще был кристально трезвым. Наверное, когда подавал документы в Академию. Ведь даже в родительском доме Роберт таскал алкоголь из подвала.

«Творите пьяными, редактируйте трезвыми», говорил Хемингуэй. Хотя Роберт и не был писателем, но нашел, что советы великих людей одинаково подходят и художникам. Только портвейн и помогал хоть как-то разжечь вдохновение, которое подводило все чаще.

– Ты там заснул, что ли?! – крикнул Франсуа.

Роберт подтянулся до подоконника, а в дверь колотили и обещали ее выбить, если не откроют сейчас же. Спрыгнул в ночь, не различая земли, и тогда же раздался грохот – дверь снесли с петель.

– Бежим! – крикнул Роберт.

Франсуа потащил за собой Одри. Обдолбанная девица на каблуках то визжала, то смеялась в голос. Парадоксально, но ее заразительное настроение передалось и Роберту с Франсуа. Опасность, погоня, ночь и алкоголь будоражили кровь.

В машину они влетели, захлебываясь хохотом. Роберт не сразу попал ключом в стартер, и на заднем сидении это вызвало новый взрыв веселья. Потом смех стих, Франсуа вернулся к прерванной появлением Роберта прелюдии. Шорох одежды, стоны девушки действовали и на Роберта.

Взгляд скользил по вспыхнувшим на приборной панели огням, красная лампочка точно была важной, ее нельзя было игнорировать, но почему – Роберт не помнил.

Не помнил и то, как вывел машину от здания Академия, удачно припаркованную не на общей парковке, а в тени у леса. На этой машине Роберт и привез водку для вечеринки. Он никак не мог начать выгружать коробки прямо перед зданием, припарковавшись рядом с автомобилями преподавателей. Хотя нет, такой, как он, вполне мог. Его ведь отчислили к тому времени.

Водил Роберт плохо. Сказывалось то, что опыта у него было всего ничего. В отличие от сверстников он поздно сел за руль. Но вспомнил он это, только когда проехался правым крылом по ограждению на выезде из университета. Водка явно не прибавила умения лихо управляться с автомобилем.

– Какого хрена? – выдохнул Франсуа с заднего сидения.

Признаваться в своей слабости Роберт не мог. И не хотел. Чего-чего, а вот на гордость водка влияла хорошо.

Роберт поглядел назад через плечо. Одри лежала на спине, забросив ноги на спину Франсуа. Платье болталось где-то на талии. Роберт сглотнул и сказал:

– Копы не тупые, и переть через центральные ворота нельзя. Там наверняка засада.

– Ага, ну сдавай задом сразу к трассе. Можно в заповедник заехать, щас ночь, нас не засекут до утра. Ты куда хотел вообще ехать?

– Домой.

Франсуа заржал, и Роберт понял, как жалко это прозвучало. И глупо – отношения с матерью не заладились сразу после поступления в Академию. Миссис Маккамон считала, что эти хиппи из Академии плохо влияют на него, а Роберт не стал объяснять, что пить начал еще дома.

Он впервые вырвался в жизнь после того, как всю свою жизнь провел взаперти в доме, где его растили, как будущего гения. К черту все. Ему хотелось жить полной жизнью. Тоже вот так поиметь согласную на все блондинку на заднем сидении, разве не этим нужно заниматься в шестнадцать? О каких шедеврах вообще может идти речь?

Сдавать задним ходом Роберту удавалось еще хуже. Машина виляла задом, как пьяная проститутка. Роберт путал педали, а взгляд никак не мог сфокусироваться на зеркале заднего вида. Когда он обернулся и посмотрел назад через плечо, то вместо дороги только и делал, что глазел на голую грудь Одри, которая колыхалась из-за неровной езды, как желе.

А еще эта красная лампочка не давала покоя.

На трассе, которая спиралью обвивала заповедную гору, фонарей не было. Роберт врубил дальний и утер пот со лба. Все-таки выехал! Видел бы Кейн! А говорил, что Роберт никогда не научится нормально водить. Он покосился на пассажирское сидение. Жаль, что Алекс уехал раньше окончания учебного года. Было бы у них еще одно незабываемое приключение.

Роберт дал газу. А еще нагнулся, вытащил пачку листов с зарисовками и закрыл надоевшую красную лампочку. Правда, с ней скрылся и спидометр, и еще куча полезного, ну так и штрафовать за превышение скорости здесь разве что лоси да олени могут.

Одри громко застонала, и Роберт открыл окно, чтобы хоть немного заглушить горячие звуки с заднего сидения, а заодно остудить горевшие щеки. Франсуа – везучий сукин сын.

Стоны становились только громче, а после вдруг перешли в захлебывающийся мокрый кашель, от которого сердце ушло в пятки.

Роберт обернулся.

У Одри носом шла кровь. Она пыталась оттолкнуть Франсуа, но тот запутался в ее одежде и своих спущенных штанах.

– На дорогу смотри, придурок! – крикнул он Роберту.

Роберт в последний момент увернулся от столкновения с ограждением. Черт, это же серпантины, а не прямая дорогая. Дальше только хуже будет.

Одри кашляла, плевалась, стонала, но уже совсем иначе. Смотреть на возню на заднем сидении было некогда. Даже в зеркале заднего вида. В следующий поворот Роберт вошел почти идеально.

– Чувак, не гони так! Сбрось скорость!

Слушать Франсуа Роберт не стал. Он чувствовал себя за рулем уверенно, как никогда раньше. Настолько, что даже убрал одну руку с руля.

– Как Одри? – бросил он.

– Жить будет, – проворчал Франсуа и стал перебираться на пассажирское сидение.

И тут машину занесло.

Одри заорала.

А Роберт вместо того, чтобы смотреть на дорогу, почему-то посмотрел на Франсуа, который успел перелезть на переднее сидение. Его батник был весь в крови девушки.

– На дорогу смотри! – заорал бледный Эйзенхауэр.

И только тогда Роберт посмотрел.

Что-то темное, огромное и изогнутое возвышалось посреди дороги. Фары выхватывали из темноты то ветви, то шерсть. То зеленые точки глаз.

Откуда у деревьев глаза? Неужели они встретили энта?

– Тормози-и-и-и!!..

На тормоз Роберт нажал слишком резко для той скорости, на которой они мчались навстречу к ожившей легенде.

Машина завертелась юлой, Роберта отбросило на дверцу. Руль жил своей жизнью. Кажется, к нему, чтобы перехватить крутящийся руль, потянулся Франсуа.

Истошно вопила Одри. Ей вторил визг тормозов. Мир перед лобовым стеклом превратился в калейдоскоп.

В приоткрытое окно ворвался ветер, снес листы бумаги с приборной панели, и снова сверкнула победным светом красная лампочка.

Тормозная жидкость была на исходе. Вот, что она означала.

Роберт закрыл глаза.

А когда в следующий раз открыл, то узнал, что с момента аварии прошло больше месяца. Ему рассказал об этом Франсуа, на глазах которого появилась повязка, а в руках трость.

– Лучше бы ты не выходил из комы, Маккамон, – сказал ему Эйзенхауэр и рассказал, что той ночью он убил мужчину и женщину, которые были во второй машине, с которой они столкнулись.

Роберт не стал рассказывать про то, что видел на дороге.

А мать сказала, что Бог оставил ему жизнь, только потому что до этого Он наградил его величайшим даром. А кроме творчества, ничего стоящего в жизни Роберта нет и не будет.

⁂

Дрова в камине почти догорели. В полумраке слышу, как стучат мои зубы, когда делаю глоток из хрустального бокала. Но холод здесь не причем. Вино закончилось, но я не чувствую опьянения.

Только дождь барабанил по жестяному козырьку на фасаде дома. Других звуков в пустом доме не было.

Маккамон так внимательно смотрит в огонь, как будто может увидеть там недостающие детали той ночи.

– А Одри?

– Ни царапины.